Часть 95

Машина остановилась около огромной мрачной каменной стелы с надписью «Припять», установленной на въезде в проклятый город. Ну вот и все. Наше путешествие подходит к концу. В самом прямом смысле этого слова. Я посмотрела на надпись, и в груди что-то сжалось. Сколько раз я ее уже видела? В скольких реальностях, в скольких временных линиях? Ненавижу это место! Всей душой, каждой клеткой тела ненавижу. Но продолжаю возвращаться, как проклятая. Ребята вылезли из машины, стонали и охали, разминая затекшие конечности. Аня раскинула руки, растягивая мышцы, прогнулась в пояснице. Лешка ссутулился, засунул руки в карманы куртки и направился к памятнику, словно он его притягивал. Настя смотрела затравленно, дергая головой из стороны в сторону, будто ожидая нападения из темноты. Гоша просто стоял у машины, не решаясь отойти дальше. — Да уж, — серьезным тоном сказал Леша, подходя к каменной надписи, — Не думал, что снова увижу ее. Настя молча смотрела, нахмурившись. Воспоминания, видимо, были еще слишком свежими. Слишком болезненными. Это им еще повезло. Могло быть и хуже. Гораздо хуже. Костенко рассказал мне о событиях, которые случились после того, как Киняев схватил нас с Пашкой. Они просидели в бункере пару суток, в темноте, без еды, без связи. Прежде чем Сергей и его бойцы их не освободили. Я открыла дверь и вышла из машины. Не для того, чтобы понастальгировать. Для этого я уже сюда наездилась. Достаточно. С меня хватит воспоминаний об этом месте на несколько жизней. Просто для того, чтобы размять ноги. Колени ныли, поясница болела. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, и от этого стало чуть легче дышать. Он пах сыростью, гнилью, чем-то металлическим и чужим. Я демонстративно отвернулась от памятника, села на еще теплый капот машины и скрестила руки на груди. Ждала. Чего? Сама не знала. Может быть, чуда. Или конца. Одно из двух. Сергей медленно выбрался из Волги, потягиваясь и расправляя плечи. Я видела, как он морщится от боли в спине. Оно и понятно, после стольких часов за рулем. Почти сутки без остановки. Мы сделали огромный крюк, чтобы перейти границу незамеченными. Волга проехала по какой-то полузаброшенной лесной дороге, переехала не очень глубокую речку, и Сергей объявил, что мы пересекли границу. Вот так просто. Никаких патрулей. Никаких проверок. Словно сама судьба расчищала нам путь в ад. Он устал. Это было видно по движениям — медленным, тяжелым. По реакции — заторможенной. Ему однозначно требовался отдых. Как и всем нам. Но отдых в Зоне — роскошь, которую мы не могли себе позволить. Он провёл ладонью по затылку, и я узнала этот жест. Мой Сергей делал точно так же, когда хотел скрыть свою неуверенность. Когда не знал, что делать дальше. Детали. Мелочи. Которые разрывали сердце. — Лер, — он присел на капот рядом со мной, и металл прогнулся под его весом. Наши бедра соприкоснулись. Я почувствовала его тепло через ткань джинсов. — Ты мне так и не рассказала всё, сколько я не просил. Я понял, что может Павел, но ты не объяснила мне, как с ним это случилось? Я повернула голову, посмотрела на него. В тусклом свете фонарей его лицо казалось изможденным. Тени под глазами. Напряженная челюсть. — Я и сама толком не знаю, — призналась я. — Я рассказывала тебе про Сорокина – того человека, который погиб в реакторе во время взрыва. Его душа… Ну… или что-то подобное, дала разум Зоне. При перемещении Пашки обратно во времени, это что-то в него проникло. Как вирус. — Почему в него? Почему не в тебя или других? Я сглотнула. Горло пересохло. — В меня не могло, — я смотрела себе под ноги, на асфальт, покрытый трещинами. — В моей крови есть антиген, способный нейтрализовать влияние Зоны. Не спрашивай откуда – я не знаю. Генетическая особенность. Мутация. Или подарок судьбы, как ни посмотри. А в Пашку проникло потому, что в другой реальности другая версия его предотвратила аварию и переместилась обратно в одиночку. Остальных убили. Он провел рукой по бритой голове. Кожа зашуршала о щетину. — Поэтому Киняев не может контролировать тебя через кровь. — Именно, — подтвердила я. — Но Пашку он контролирует. И еще двенадцать человек. Помнишь, Пашка сказал. Они все связаны – разум улья, как он это называет. Как коллективное сознание. — Ну... всё понятно... — сказал он, и в голосе прозвучала такая усталость, что мне стало не по себе. Я покачала головой. Мне казалось, что мы все потихоньку начали сходить с ума. Ну, со мной-то было всё понятно — я давно за пределом. Но вот то, что Костенко уже воспринимал эту информацию как понятную – это было за гранью здравого смысла. Путешествия во времени, коллективный разум, души мертвых ученых... И он просто кивает. Принимает. Верит. — Надо найти любое укрытие на окраине города и поспать. Надо отдохнуть, — голос Сергея заставил меня вздрогнуть. Охренительное решение, если учесть, что Киняев нас ждет. Просто найти укрытие и лечь там поспать. И можно быть стопроцентно уверенным, что уже не проснешься... никогда. Или проснешься, но не там, где заснул. И это может быть даже хуже первого варианта. Проснуться в руках Киняева. Или подключенным к его долбанному коллективному разуму. Я, конечно, понимала, что все устали, перенервничали. В таком состоянии начинать какие-либо действия было бы безумием. Да и какие могли быть наши действия? Как я понимала, плана, как такового, ни у кого не было. Мы просто ехали сюда, потому что не было другого выбора. — Ладно, поехали, — Сергей хлопнул себя по колену и пошел к водительской двери. Город встретил привычной, тяжелой и липкой ночной тишиной. Она давила на уши, на грудь, на сознание. Тусклые фары машины выхватывали из темноты фрагменты заброшенного города. Из мрака то тут, то там проявлялись полуразвалившиеся дома, заросшие кустарником дворы. Колесо обозрения чернело над парком, ржавое, перекошенное. Я смотрела на всё это и чувствовала, как в груди стягивает страх. Холодный, липкий, змеящийся по позвоночнику. Холод пробирал до костей, хотя в машине было достаточно тепло. Я чувствовала, словно Зона дышала мне в затылок. Наблюдала. Ждала. — У меня мурашки от этого места, — тихо сказала Аня, прижимаясь ближе к стеклу. Я обернулась к ней. На её лице играли отблески фар, делая черты чужими, призрачными. — Как ты думаешь, он знает, что мы здесь? — внезапно спросил Сергей, не мигая уставившись в лобовое стекло. Мои пальцы сжали колени, будто только так я могла унять дрожь внутри. Ногти впились в ткань джинсов. Я кивнула: — Что-то он чувствует, я уверена. Да и ждёт нас, наверняка. Поэтому недолго нам еще ездить тут на этой странной машине, которая по своему внешнему виду говорила о том, что должна была развалиться еще на выезде из Москвы, но, однако, довезла нас до Чернобыля. Последний марш-бросок перед финалом. Мне очень хотелось верить, что Пашка всё ещё борется там, внутри себя. Что Зона, Сорокин, Киняев лишь держат его, но не подчинили окончательно. Что где-то в глубине сознания мой брат все еще жив. Все еще он. Голос Костенко вдруг разорвал тишину: — Не думаю, что нам стоит соваться на станцию ночью, — сказал он. Голос звучал сухо, почти без эмоций. Контролируемо. — Предлагаете здесь заночевать? — спросила Аня, и в её голосе прозвучал плохо скрытый страх. — А вот это здравая мысль, — ответил Гоша. Видимо, перспектива хоть какого-то отдыха перевесила страх перед Зоной. Я почувствовала, как напряжение немного отпустило. Хотя бы несколько часов передышки. — Предлагаю старый кинотеатр «Прометей». В отдалении от жилых кварталов, здание административное, поэтому много выходов, — сказал Костенко, и я услышала в его голосе что-то новое. Ностальгию? Боль? Я пожала плечами. Мне было все равно. Хоть кинотеатр, хоть больница, хоть детский сад. Все эти здания одинаково мертвы. Кинотеатр «Прометей» стоял на окраине, как напоминание о том, чужом мире, когда город не просто жил — он умел наслаждаться этой самой жизнью. Машина остановилась, и какое-то время фары Волги освещали фасад — высокое здание с обвалившейся лепниной, растрескавшимися бетонными плитами и выбитыми окнами выглядело особенно зловеще в полутьме. Как декорация к фильму ужасов. Только это была реальность. Я вышла, поёживаясь от холода. Воздух пах дождем и гнилью. Поднялась на крыльцо. Ступени осыпались под ногами, скрипели предательски. Сергей первым вошёл внутрь, держа фонарик перед собой. Луч света выхватывал детали из темноты — ободранные обои, выцветшие плакаты, покореженные металлические рамы. Я за ним. Запах сырости и пыли ударил в нос, смешиваясь с прелым деревом и чем-то металлическим. Ржавчиной. Под ногами хрустело битое стекло, каждый шаг отдавался гулким эхом по пустым коридорам, возвращался искаженным. В зрительном зале сохранились ряды кресел — часть прогнила, часть была разорвана, из некоторых торчали ржавые пружины. Огромный экран висел белым пятном, пожелтевшим и потрескавшимся. На него падали полосы лунного света из выбитого проёма в крыше, создавая иллюзию последнего кадра фильма, который никто никогда не увидит. Позже мы сидели у горящего костра, пытаясь согреться. Всё-таки почти ноябрь. Тусклое пламя плясало на стенах зала, отбрасывая на лица людей живые тени, будто прошлое кино ожило странным, пугающим способом. Я смотрела на эти тени и думала о том, что они похожи на призраков. На всех тех, кто когда-то сидел в этом зале, смотрел фильмы, смеялся, жил. А теперь их нет. Остались только тени. Ели поздний ужин – сосиски, которые купили в минимаркете на заправке. Они были резиновыми, невкусными, но голод делал свое дело. Я заставляла себя жевать, глотать, хотя кусок застревал в горле. Тихо переговаривались, хотя отчаянно хотелось спать. Мы не спали всю прошлую ночь, и эта была вторая без сна. Веки слипались. Голова кружилась от усталости. В воздухе чувствовалось напряжение, давило на грудь, не давало вдохнуть полной грудью. Я встала. Нужно было размяться. Отвлечься. Не думать. — Ты куда? — тут же среагировал Костенко, поднимая голову. Настороженно. Готовый вскочить в любую секунду. — Пойду осмотрюсь, — ответила я, забрав фонарик у Лешки. — Я с тобой пойду, — сказал генерал, тоже поднимаясь. Я пожала плечами. Не возражала. Может быть, даже хотела, чтобы он пошел. Мы отошли от ребят, погрузились в полумрак коридора. Луч фонарика выхватывал детали — ободранные стены, разбитые двери, надписи на стенах. Голоса прошлого. Костенко взял меня за руку. Его ладонь была теплой, сильной. Я почувствовала, как его пальцы сжали мои. — Лера, пожалуйста, не уходи от меня далеко. Я не могу так рисковать тобой. Я повернулась к нему, посмотрела в глаза. В тусклом свете они казались почти черными. — А ими можешь? — я кивнула головой в сторону остальных и усмехнулась. Горько. Зло. — Ими могу, — Сергей усмехнулся тоже, невольно опустив взгляд. Жестоко, да. Но какое это сейчас имело значение? Всё, что раньше казалось преступлением, сейчас теряло смысл. В Зоне были совсем другие законы, и никто не играл по правилам. Здесь выживали не лучшие. Здесь выживали самые безжалостные. — Это было ошибкой – тащить их сюда, — сказала я. — Надо было оставить их в том старом доме. Дать им шанс. — Рано или поздно их бы там нашли, — пожал плечами Сергей. — Поэтому – какая разница? В его голосе не было оптимизма. Только усталость. Только горькое принятие неизбежности. С улицы донёсся вой. Тянущийся, тоскливый, холодный, как будто сам воздух заскрипел. Звук пробрал до костей, заставил кожу покрыться мурашками. Все замерли, переглянулись. — Волк? — спросил Сергей, прислушиваясь. Рука инстинктивно потянулась к пистолету на поясе. — Если бы... — испуганно выдохнула Аня. — Но та собака умерла, — сказал Леша. В голосе дрожь. — Здесь ничего не умирает, Леш, — ответила Аня, поёживаясь и оглядываясь по сторонам. — Ну, значит, другая собака, — Горелов нервно вскочил, схватив фонарик. — Че, дворняг мало, что ли? Психанул Лешка. Это понятно. Всем страшно. Просто кто-то лучше скрывает. А кто-то — хуже. — Всё, — вмешался Сергей, подходя к ним. Голос твердый, командирский. — Давайте спать уже, через пару часов рассвет. Я пойду первый караулить, если вырубать начнет, Горелов сменит меня. Он спустился вниз, к экрану, и сел на ступени. Пламя костра отсюда казалось далёким, мерцающим. А белые обрывки экрана выглядели как разбитое безмолвное окно, огромное и пустое. Окно в никуда. Я обхватила себя руками, чувствуя, как холод пробирается под куртку, тянет мышцы. Но холод был не только в теле — он сидел глубже. Внутри. Там, где с того момента, как погиб Сергей, поселилась пустота. Черная дыра, которая пожирала все чувства. Все эмоции. Все это время я старалась не думать об этом, заталкивала эти мысли на самое дно души. Даже пыталась заменить образ Сергея генералом – не вышло. Одно лицо, одни руки, один запах не помогли. Сердце упорно чувствовало разницу. Оно не обманывалось деталями. Оно знало. Это было невыносимо — знать, что он совсем рядом, но недосягаем. Видеть его лицо, слышать его голос, чувствовать его прикосновения. Но понимать, что это не он. Не тот, кого я любила. Потому что в его отношении ко мне тоже не было фальши. Он не притворялся. Он был собой. И это делало всё еще больнее. Я посмотрела на Сергея, сидящего у костра на ступеньках. Интересно, что он чувствует сейчас в этом чёрном, мёртвом городе, который когда-то был его домом? Где он родился, рос, мечтал о будущем? Больно ли ему смотреть на эти руины? Или он уже привык? Привык терять. Видела, как Сергей провёл ладонью по лицу, сжал зубы, выпрямился и поднял взгляд в темноту зала. Упрямый. Сильный. Не сломленный, несмотря ни на что. Я подошла и села рядом на ступени, глядя на огонь. Языки пламени извивались, танцевали, завораживали. Он повернул голову, но ничего не сказал. Просто смотрел. — Сергей, — я повернулась к нему, наши глаза встретились. — Расскажи, что случилось с вами после того, как Киняев увез нас. Он устало пожал плечами. Потер лицо руками. — Мы с Сашей в лесу наткнулись на сторожку, тот неизвестный зашел туда. Подождали какое-то время, наблюдали, а потом услышали выстрел. С дороги. Рванули к вам. Увидели бегущего по лесу Егора. Он вдруг начал стрелять. В нас, да. Но как-то разобрались. Потеряли время. — Он замолчал, и я видела, как на его лице отразилась боль. — Потом Аня вышла на связь по рации. Мы нашли ее на дороге, там же, где и оставили почти. Испуганную и одну. Она рассказала про Киняева. Про то, как он увез вас. Он замолчал, видимо, вспоминая. Пальцы сжались в кулаки. — А потом? — спросила я тихо. — Пошли по дороге к городу. Потом увидели внедорожник. В нем два киняевских бойца. Они нам рассказали про бункер, указали место. Ребята действительно были там, все четверо. Живые. Напуганные, но живые. — Он выдохнул. — Потом мы вернулись в город. На машине его людей. Обыскали его весь, он небольшой. Но вас с Павлом нигде не было. Как и Киняева и его людей. Ни в городе, ни на станции. Как будто вы растворились. А потом за нами прилетел вертолет. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос. — Лер, а что случилось с вами? И где был Паша все это время? Я тебе всё рассказал, теперь твоя очередь. Я вздохнула. Не хотелось вспоминать. — Да нечего рассказывать, — пожала плечами, но даже мне самой этот жест показался фальшивым. — Основное ты знаешь – почти сразу мы улетели. Но я об этом не знала. В машине потеряла сознание – Киняев придушил слегка, синяки остались с того момента. — Я машинально коснулась шеи, где все еще были желтоватые отметины. — Очнулась только в вертолете. Почти в Москве. Пашки не было рядом. Потом он держал меня в своем пентхаузе. Как трофей. А потом я нашла способ выбраться оттуда. Остальное ты уже знаешь. — Наглоталась йода, — он усмехнулся. — Безумный план... — Но сработал же, — я дернула плечом. И какое-то время мы сидели молча. Слушали треск костра. Дыхание спящих ребят. Тишину мертвого города за стенами. — Знаешь, — сказал он через какое-то время, и голос прозвучал странно. Тихо. Почти шепотом. — Если мы действительно умрем там... я рад, что последнее, что я сделаю в жизни, будет попытка спасти тебя. Сердце сжалось болезненно. Ком подступил к горлу. — Не говори так. Не умрем. — Ты же сама тогда сказала... — Я сказала «скорее всего». Это не значит «точно», — я сжала его руку сильнее. Почувствовала тепло его кожи, твердость костяшек пальцев. — Мы выберемся. Ты, я, Пашка, ребята. Все. — Оптимистка вдруг проснулась? — Она и не засыпала, — поправила я. — Я не собираюсь умирать в Припяти. У меня есть планы. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. Безнадежное. — Я помню... — Сереж, — я повернулась к нему полностью, взяла его лицо в ладони. Кожа теплая, щетина колется. — Я просто хочу вернуться домой. Найти способ остановить Зону и все это безумие. Жить нормальной жизнью. Ну, насколько это возможно после всего этого дерьма. — Звучит неплохо. — Звучит как несбыточная мечта, — честно сказала я. — Но я попробую. Мы снова замолчали. Я смотрела на огонь, по-прежнему чувствуя, тепло его кожи на ладонях. Где-то недалеко был Киняев. Пашка. Машина Сорокина. Последняя попытка что-то изменить. Последний шанс все исправить. Или плен. Или смерть. Или и то, и другое. Он обнял меня за плечи и притянул к себе. Развернул лицом к себе и поцеловал. И что-то сломалось во мне. Что-то сдвинулось, переключилось. Я ответила. Не автоматически. Не потому, что привыкла. Не потому, что искала в нем отражение другого человека. Я целовала генерала. Этого Сергея. Костенко. И понимала это с пугающей ясностью. Не моего Сергея, как это было раньше, когда я тянулась к нему, не осознавая, кто передо мной. Когда разум размывал границы, а сердце цеплялось за иллюзию. Когда я закрывала глаза и представляла другого человека, другую реальность. Сейчас всё было по-другому. Я целовала его. Этого мужчину. С его шрамом над бровью, которого не было у моего Сергея. С его привычкой командовать. С его жесткостью, которая скрывала нежность. С его болью, которую он не показывал. Хотя, все остальное - вкус его губ, его запах – было то же. Я чувствовала разницу. В том, как его руки сжимали мою талию — крепче, увереннее, с оттенком отчаяния. В том, как он целовал — требовательно, жадно, будто боялся, что я исчезну. Это было страшно. Осознавать, что я изменяю памяти мертвого человека. Что я предаю его, выбирая живого. Что где-то глубоко внутри меня что-то сдвинулось, и генерал перестал быть просто заменой. Копией. Суррогатом. Он стал собой. Отдельным человеком. С собственной историей, собственной болью, собственным правом на мои чувства. И это было неправильно. И правильно одновременно. Его руки скользнули под мою куртку, нащупали край свитера. Пальцы коснулись голой кожи на пояснице, и я вздрогнула. Не от холода. От прикосновения. От того, как мое тело откликнулось — мгновенно, предательски. Я углубила поцелуй, притянула его ближе, запустила пальцы в короткие волосы на его затылке. Он застонал — тихо, глухо, и звук отозвался где-то внизу живота, заставил сердце биться быстрее. Когда мы оторвались друг от друга, оба задыхались. Он прижался лбом к моему лбу, и я чувствовала его дыхание на своих губах. Частое. Неровное. — Лера... — выдохнул он, и в моем имени на его губах было столько всего. Желание. Боль. Вопрос. — Я знаю, — прошептала я, хотя сама не знала, что именно знаю. Знаю, что это безумие? Знаю, что мы можем умереть завтра? Знаю, что я все еще люблю мертвого человека? Или знаю, что начинаю чувствовать что-то к этому, живому? Его руки сжали мою талию сильнее, притянули меня на колени к нему. Я оказалась лицом к лицу с ним, обхватила его бедрами, и это ощущение — его твердого тела между моих ног — заставило кровь прилить к лицу. — Мы не должны, — сказал он, но руки его продолжали держать меня. Не отпускали. Не отталкивали. — Я знаю, — повторила я и поцеловала его снова. На этот раз медленнее. Глубже. Осознаннее. Я исследовала его рот, как будто впервые. Прикусила нижнюю губу. Провела языком по его зубам. Почувствовала, как он содрогнулся подо мной. Одна его рука скользнула выше, под свитер, коснулась ребер. Большой палец провел по краю бюстгальтера. Я выгнулась навстречу прикосновению, и он понял это как разрешение. Ладонь накрыла грудь, сжала — не больно, но настойчиво. Я застонала ему в рот, и он поймал этот звук. Его другая рука запуталась в моих волосах, притянула голову назад, обнажив шею. Он прошелся губами по чувствительной коже от уха до ключицы, оставляя влажный след. Добрался до того места, где пульс бился в основании горла, и замер там. Я чувствовала, как его губы растянулись в усмешке. — Твое сердце бешено колотится, — пробормотал он в мою кожу. — Это все из-за тебя, — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло. Словно чужой. Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. В тусклом свете костра его лицо было полузатененным. Но я видела выражение в его глазах. Голод. Нежность. Любовь. Любовь. И что-то окончательно сломалось во мне. Я поцеловала его снова — отчаянно, жадно, будто пытаясь утопить в этом все свои страхи. Всю боль. Всю вину. Мы целовались, как будто это был последний раз. Как будто завтра не будет. Как будто мир заканчивается здесь, в этом заброшенном кинотеатре, на ступенях перед мертвым экраном. Его руки исследовали мое тело поверх одежды — спину, бока, бедра. Мои руки делали то же самое — скользили по его плечам, груди, чувствовали твердые мышцы под рубашкой. Я хотела больше. Хотела снять с него эту чертову рубашку. Хотела почувствовать его кожу на своей коже. Но что-то остановило меня. Последний остаток здравомыслия. Или страха. Или верности мертвому. Я оторвалась от него, тяжело дыша. Мы смотрели друг на друга — оба разгоряченные, с потемневшими глазами, с припухшими губами. — Мы должны остановиться, — прошептала я, хотя тело кричало обратное. — Я знаю, — ответил он, но не отпустил меня. Просто обнял и притянул к себе. Я уткнулась лицом в его шею, вдохнула его запах — пот, одеколон, что-то еще, глубоко личное. Мы так и сидели — я на его коленях, он обнимал меня, прижимал к себе. Сердца бились в унисон. Дыхание постепенно выравнивалось. Сейчас, в этом старом разрушенном кинотеатре, с руками Сергея, обнимающими меня, с мерным треском костра, я позволила себе просто быть. Просто быть здесь и сейчас. Не думать о том, что будет завтра. Не планировать побег в другую реальность. Не бояться смерти. Хотя бы на эти несколько часов перед неизбежностью я позволила себе почувствовать. Быть живой. Быть любимой. Даже если это неправильно. Даже если это предательство. Даже если это временно. Я положила голову ему на плечо, и он обнял меня за талию крепче. Мы так и сидели в тишине, слушая треск костра и шум ветра в деревьях за окном. Слушая тишину мертвого города. Тишину перед бурей. — Киняев ждет нас, — напомнила я тихо, не поднимая головы. — Знаю, — его челюсть напряглась под моей щекой. — Поэтому мы не пойдем напролом. Нужна стратегия. Отвлекающий маневр. Что-то, что он не ожидает. — Что именно? Он помолчал, обдумывая. Я чувствовала, как работает его мозг — напряженно, методично, по-военному четко. — Пока не знаю, — честно признался он. — Но у меня есть ночь, чтобы придумать. Я усмехнулась в его рубашку. Все как обычно. Импровизация на ходу. Планирование в последнюю минуту. Мой любимый вид стратегии в последнее время. Единственный, который работал в этом безумном мире. — А сейчас... — добавил он и посмотрел на меня внимательно, изучающе. Большим пальцем провел по моей нижней губе, распухшей от поцелуев. — Тебе нужен отдых. Ты на пределе. Я хотела возразить, сказать, что в порядке. Но зевнула. Предательски. Адреналин от поцелуя схлынул, и усталость навалилась свинцовым грузом. Веки налились тяжестью. Тело расслабилось в его объятиях. Он выдохнул, и я почувствовала, как его губы коснулись моего виска. Нежно. — Короче, иди спи, разберемся. — А ты? — Я покараулю. Потом Горелов сменит. Я знала, что он не заснет. Будет сидеть здесь, в темноте, обдумывая план. Пытаясь найти способ спасти всех нас. Пытаясь защитить меня, даже если это будет стоить ему жизни. Я встала с его колен на ватных ногах. Холод сразу обжег там, где была его теплая ладонь. Я посмотрела на него сверху вниз — он сидел на ступенях, смотрел на меня снизу вверх. В его глазах плясали отблески костра. — Не делай глупостей, — сказал он. – Пожалуйста. — Обещаю, — усмехнулась я. Я кивнула и пошла к другой части зала, где спали ребята. Устроилась на полу рядом с Аней, натянула на себя куртку вместо одеяла. Тело все еще помнило его прикосновения. Губы все еще чувствовали вкус его поцелуев. Я закрыла глаза, и последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в сон, — силуэт Сергея на ступенях. Одинокий. Настороженный. Готовый защищать. И что-то теплое разлилось в груди. Не любовь. Еще не любовь. Но что-то близкое к ней. Что-то, что раньше я не позволяла себе чувствовать. Может быть, мы выживем. Может быть, найдем способ все исправить. Может быть, у нас есть будущее. А может быть, завтра мы все умрем в Зоне. Сон накрыл меня темной волной, и я провалилась в него, все еще чувствуя тепло его рук на своей коже.