Часть 96

Деррик Флетчер стоял у окна административного корпуса Чернобыльской АЭС, упершись ладонями в холодный подоконник. Всматривался в пустоту, где силуэты домов угадывались, как ребра дохлого исполина. Припять лежала внизу – мертвый город, населенный призраками и радиацией. Он провел рукой по лицу, чувствуя усталость. Не физическую, но эмоциональную. Выжигающую изнутри. Это было выгорание души, тлеющий изнутри пепел. И в центре этого пепла — одно имя - Лера Вершинина. Он не мог не думать о ней. Даже одна мысль о ней вызывала бурю противоречивых эмоций, которые разрывали его на части. Он любил её. И ненавидел. Хотел обладать ею всеми возможными способами. И хотел придушить своими руками за то, что она с ним делала. Все одновременно, все с одинаковой силой. Это сводило с ума. Деррик сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала сосредоточиться, но ненадолго. Внизу, где-то в недрах разрушенного четвертого энергоблока, Сорокин достраивал свою машину для перемещения. Безумный проект безумного инженера, чья душа застряла между мирами, питая Зону своим сознанием. Деррик усмехнулся горько. Зона дала ему власть, силу, способность чувствовать других через кровь, возможность контролировать, управлять, быть больше, чем просто человеком. И забрала последние остатки человечности. И все было неплохо, пока не появилась она. С её упрямым подбородком и серо-зелеными глазами, которые смотрели на него насмешливо, с презрением, а иногда с ненавистью, что хотелось сломать её. Заставить смотреть по-другому. С покорностью. С желанием. С любовью, в конце концов. Ярость вспыхнула внутри, как пожар. Деррик развернулся от окна, прошелся по комнате нервными шагами. Она сбежала. Была уже в его руках – в его доме, почти в его постели, под его контролем, – и сбежала. Взгляд нашел на столе тяжёлый хрустальный графин. Руки, жаждавшие разрушения, действовали сами. Он схватил его и с коротким, звериным рыком швырнул в стену. Взрыв хрусталя прозвучал, как выстрел. Осколки, сверкая, рассыпались по полу, вода растеклась тёмным пятном. Звук был удовлетворительным, но пустым. Недостаточным, чтобы заглушить ярость на себя самого. Он оказался слишком слаб перед ней. Слишком мягок. Слишком... человечен. А она манипулировала им, как марионеткой. Один ее спектакль с йодом чего стоил. Как она тонко сыграла на его чувствах…Тварь… Деррик рассмеялся – коротко, зло. Он, который сам всегда был кукловодом и дергал за ниточки, стал марионеткой в руках строптивой женщины. Ирония была почти восхитительной. Почти. Он скрипнул зубами. Вспомнил тот момент – как навалился на неё, прижал к кровати. Её запах – чистый, свежий, с лёгкими нотками страха и адреналина. Тепло её кожи под его руками. Бешеное биение её сердца, которое он чувствовал всем телом. И её глаза в тот момент – полыхающие ненавистью и презрением. По телу прошла дрожь – от ярости или от желания, он уже не мог отличить. Все смешалось в один клубок эмоций, который душил его изнутри. Деррик провел рукой по волосам, стараясь успокоиться. Но ярость не отпускала, разливалась по венам горячей лавой. Одна мысль не давала покоя. Она спасла его. От Костенко. Уже второй раз. Он нахмурился, проваливаясь в воспоминания. Бассейн, дикая боль в плече. И дуло пистолета, направленное ему в голову. Холодное и безжалостное. Костенко выстрелил бы, не задумываясь. Но она тогда вмешалась, отвела его руку с оружием. И пару дней назад снова – в больнице, когда могла задержать его и отдать в руки генерала… но не сделала этого, наоборот, отправила его на подземный паркинг, подсказав путь к отступлению. Почему? Зачем? Она его ненавидела – он видел это в её глазах. Так почему, чёрт возьми, она его спасала?! Это не укладывалось в голове. Не вписывалось в картину мира. Люди не спасают тех, кого ненавидят. Не защищают врагов. Если только... Если только они не чувствуют что-то ещё. Помимо ненависти... Эта мысль сидела у него в голове, как заноза, согревала и бесила одновременно. Возможно ли, что она чувствовала к нему что-то? Хоть что-то, кроме ненависти? Деррик покачал головой, отгоняя опасные иллюзии. Нет. Не надо себя обманывать. Хватит уже этой сентиментальности. Этой слабости. Этой проклятой человечности, которая чуть не погубила его в прошлый раз. Деррик закрыл глаза, снова позволяя воспоминаниям всплыть, помимо его воли. Как он прижал ее к столу тогда, чувствуя каждую линию её тела под своим. Её запах – он до сих пор помнил его, чувствовал, как наваждение. Тепло её кожи – такое живое, такое реальное. Дыхание, горячее и прерывистое. И её глаза. Всегда её глаза. Полыхающие ненавистью в тот момент. Смотрящие на него так, будто он был монстром. Может, так оно и было. По телу прошла дрожь – горячая волна, смешанная из желания, ярости и чего-то ещё. Чего-то, что он отказывался называть. Он хотел её тогда. Хотел так сильно, что это было почти болью. Хотел сорвать с неё одежду, заставить кричать его имя, сломать эту чёртову гордость. Но не сделал. Почему? Почему, чёрт возьми, он остановился? Потому что она напомнила о долге? Нет! Ему плевать было на долги. Но не плевать на ее решения. Почему то… Несмотря на всё, что она с ним делала… Потому что хотел, чтобы она пришла к нему сама. Захотела его. Выбрала его. Деррик рассмеялся – горько, зло. Какой же он идиот. Осознание пришло слишком поздно. Но абсолютно ясно. Она никогда не выберет его. Она предпочтёт умереть. Или сбежать. Что она, собственно, и сделала. Он недооценил её. Ох, как недооценил... Деррик был страшно зол на самого себя за это. За эту свою слабость. За то, что позволил ей влезть под кожу, в голову, в... нет. Не туда. Не в сердце. Там она все выжгла. Зол за её обман. За то, что она посмела играть с ним. За то, что выиграла. Но теперь судьба давала ему шанс всё исправить. Павел был здесь. В его руках. Он хищно дернул ртом. Но понимал…Ему просто повезло… Он чуть не потерял его в Москве. Лера слишком отвлекла его внимание. И он облажался. Это была его ошибка, за которую Сорокин чуть не выжег ему мозги. Он до сих пор помнил эту боль – как будто тысячи раскалённых игл впивались в череп одновременно. Сорокин не прощал ошибок. И не стеснялся наказывать. Они все были связаны через кровь Зоны – разум улья. Деррик чувствовал всех в этой паутине – двенадцать человек, рассеянных по городу. Чувствовал их как тусклые огоньки на ментальной карте. Исполнители – они были слабее, просто марионетки с перелитой кровью. Но Павла вдруг чувствовать перестал. Как такое могло случиться? Вершинин был носителем крови Зоны, даже большим, чем он сам. Деррик должен был чувствовать Павла сильнее остальных. Но не чувствовал. Вообще. Даже закрались мысли, что Вершинин умер, истекая кровью где-то в подворотнях Москвы. От ранения, нанесённого людьми Костенко. Или просто от того, что Зона высосала из него последние силы. Но пару дней назад, когда он напился в пустых апартаментах, вдруг всё изменилось. Деррик внезапно снова почувствовал эту связь. Он вспомнил, как замер, сидя на заднем сидении своего лимузина, ощущая, как в паутине зажегся огонёк – яркий, пульсирующий, знакомый. Павел. Павел Вершинин был жив и снова в сети. Облегчение было таким сильным, что на секунду почувствовал слабость. Весь дурман от выпитого до этого виски, моментально выветрился из головы. Деррик схватился за подлокотник, переводя дыхание. Он тут же отправил своих людей туда – на набережную, где чувствовал присутствие Павла. Парня доставили в Припять. Едва живого, но это были мелочи. Главное, он был здесь. Все складывалось удачно. Сорокин был доволен. Но это не главное. Деррик криво усмехнулся. Он абсолютно точно знал – что Лера приедет за братом. Его информатор в управлении ФСБ – надёжный человек, купленный деньгами и обещаниями власти – выдал адрес квартиры, где Костенко скрывал остальных. Горелова, Мадышеву, Петрищева и Антонову. Деррик отправил людей и туда. Чтобы забрать их всех и привезти сюда. В Припять. Приманка для Леры. Дополнительная. На случай форс-мажора. За квартирой Костенко следили. За его машиной – тоже. Деррик не оставил ничего на волю случая на этот раз. Но что-то пошло не так. Его люди облажались. Он вспомнил вчерашний разговор с командиром своей службы безопасности: «…— Где его нашли? — спросил Деррик, не отрывая взгляда от Павла. — Там, где вы указали - на набережной. С ним были четверо – две девушки и двое парней. — Хорошо, — Деррик кивнул. — Ещё кто-то был? Командир переглянулся со своими людьми. В этом взгляде было что-то... неуверенность? Деррик напрягся. — Говорите, — холодно приказал он. — Там ещё двое были, — медленно произнёс начальник группы. — Кто? — Его сестра, - он кивнул на Павла. – И генерал Костенко. Мир вокруг Деррика замер. Лера была там. На набережной. В нескольких метрах от его людей. Сердце ухнуло вниз, потом забилось так сильно, что он услышал стук в ушах. Дыхание перехватило. — Лера Вершинина? — голос прозвучал тише, чем он хотел. — Она была там? Она была так близко. Так чертовски близко. Его люди видели её. Могли взять. Привезти вместе с Павлом. И Костенко. Ненавистный, проклятый Костенко. — И вы их не взяли, — Деррик произнёс это очень тихо, очень спокойно. Именно такое спокойствие всегда предшествовало взрыву. Командир напрягся, выпрямился: — У нас не было распоряжений на их счёт. Приказ был чёткий – забрать только Павла Вершинина. Мы выполнили приказ…» Технически он был прав. Деррик не давал распоряжений брать Леру или Костенко. Потому что не знал, что они будут там. Не предполагал, что Лера так быстро окажется рядом с братом. Но это не делало ситуацию лучше. Потому что они вдруг исчезли. Все. Он сжал кулаки. «…— Повтори, — процедил он сквозь зубы, хотя прекрасно расслышал с первого раза. — Они исчезли, сэр. Костенко, Вершинина и четверо ребят. Пропали отовсюду. — Как, черт возьми, они могли исчезнуть?! — рявкнул Деррик, разворачиваясь от окна. Его люди наблюдали за служебной квартирой, которую слил информатор. Пустая. За квартирой генерала – тоже ничего. Машиной никто не воспользовался – она стояла на парковке, нетронутая, с маячком под днищем. — Мы держим объекты под постоянным наблюдением, — доложил командир. — Но их нет. Генерал в режиме эфирного молчания. Телефон выключен. Никаких передвижений по картам, никаких транзакций…» Деррик ударил кулаком в стену. Мгновенная боль пронзила запястье. Но ярость не утихла – она только разгоралась, наполняя каждую клетку тела. Он прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Мышцы напряглись до боли, дыхание участилось. Лера. Чертова, проклятая Лера. Она что-то задумала. Он чувствовал это – интуицией, которая никогда его не подводила. Она не из тех, кто просто сидит и ждет. Она действует. Планирует. Деррик остановился у стола, навалившись на него руками, склонив голову. Пытался думать рационально, просчитывать варианты. Где они могли спрятаться? У Костенко наверняка были конспиративные квартиры, места, о которых не знали даже его информаторы. Генерал ФСБ без запасных вариантов – это нонсенс. Но где именно? Москва огромная. Тысячи квартир, домов, убежищ. Его информаторы в управлении Костенко оказались абсолютно бесполезны. Они ничего больше не знали – только то, что Деррик уже выведал. Марионетки низкого уровня, не допущенные к настоящим секретам генерала. В бешенстве Деррик смахнул со стола всё, что на нем лежало. Бумаги разлетелись, лампа с грохотом упала на пол, стекло разбилось. Недостаточно. Этого было недостаточно, чтобы выплеснуть ярость, которая кипела внутри. Он представлял, как они там сейчас – Лера и Костенко. Наверное, в какой-то уютной квартире. Может, генерал утешает её, обнимает, говорит, что всё будет хорошо. Может, целует её. Может, трахает её прямо сейчас, пока Деррик здесь бесится и ломает мебель. Ревность вспыхнула так сильно, что перехватило дыхание. Перед глазами поплыли красные пятна. Воспоминания накатывали, как наваждение, разрывая разум на клочки. Как она выглядела, когда жила в его пентхаусе – по домашнему, в этом костюме. Он помнил каждую деталь её тела под тонкой тканью. Изгиб талии. Плавную линию бедер. Грудь, поднимающуюся и опускающуюся от учащенного дыхания, когда он приближался. Деррик провел рукой по лицу, чувствуя, как тело реагирует на воспоминания. Горячая волна разливалась внизу живота, пульс учащался. Он помнил, как прижимал её к стене. Как её тело напряглось под его руками – упругое, живое, трепещущее. Как билось её сердце – он чувствовал этот стук сквозь ткань, быстрый испуганный. Страх. Она боялась его тогда. И это возбуждало сильнее, чем следовало бы. Он помнил тепло её кожи – когда пальцы скользнули по её шее, обхватили горло. Не сжимая, просто удерживая. Показывая, кто здесь контролирует ситуацию. Мягкая, нежная кожа. Бешеный пульс под его большим пальцем. Её дыхание, которое сбилось, стало прерывистым. И её запах. Боже, её запах. Чистый, свежий – её собственный запах, уникальный, ни на что не похожий. Он вдыхал его, теряя рассудок, хотел впитать, раствориться в нём. Деррик сжал кулаки, чувствуя, как напряглись мышцы. Желание было физическим, острым, почти болезненным. Он хотел её так, что это затмевало разум. Хотел прижать к себе, почувствовать каждый сантиметр её тела под своим. Хотел услышать, как она произносит его имя – задыхаясь, стоная, умоляя. Умоляя продолжить. Или умоляя остановиться – не имело значения. Он просто хотел слышать своё имя с её губ. Эти губы. Полные, мягкие. Он помнил, какие они на вкус. Сладкие, тёплые, податливые под его ртом. Он хотел целовать их до тех пор, пока они не распухнут, не покраснеют, пока она не забудет, как дышать без него. Представлял её обнаженной под собой – все эти изгибы, вся эта нежная кожа, открытая только для него. Волосы, рассыпанные по подушке. Глаза, расширенные от желания или страха – не важно, лишь бы смотрели только на него. Хотел изучить её - знать каждую родинку на её теле. Каждый шрам. Каждое чувствительное место, от прикосновения к которому она будет выгибаться и стонать. Дыхание участилось. Деррик подошел к окну облокотился о подоконник, прислонившись пылающим лбом к холодному стеклу, пытаясь взять себя в руки. Это было опасно – позволять себе так погружаться в фантазии. Они делали его слабым. Уязвимым. Но он не мог остановиться. Потому что хотел не просто её тело. Не просто подчинения. Он хотел, чтобы она посмотрела на него по-другому. Без ненависти. С желанием. С той же одержимостью, что терзала его самого. Хотел видеть, как в её глазах загорается огонь – не от ярости, а от страсти. Хотел, чтобы она тянулась к нему сама, без принуждения, без страха. Хотел, чтобы она хотела его так же отчаянно, как он хотел её. Нет. Не любовью. Это слово не для них. Но с чем-то. С признанием. С принятием. С желанием, которое сжигает изнутри и не оставляет выбора. Чтобы когда он прикасался к ней, она не отстранялась, а прижималась ближе. Чтобы когда он целовал её, она отвечала – жадно, отчаянно, забывая обо всём. Чтобы она звала его имя в темноте. Искала его руки. Нуждалась в нём так же, как он нуждался в ней. Деррик знал, что это безумие. Но безумие стало его нормой с того момента, как она вошла в его жизнь. Он рассмеялся, понимая, что он держим женщиной, которая его ненавидит. Которая предпочтёт смерть его прикосновениям. Но он не мог остановиться. Не мог перестать думать о ней. Не мог выбросить её из головы. Она была в его крови. Глубже, чем Зона. Сильнее, чем любая связь. Деррик открыл глаза, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Лицо было жёстким, глаза горели лихорадочным блеском. Он узнавал этот взгляд. Взгляд одержимого человека. Но его это больше не пугало. Одержимость стала его сутью. Лера стала его сутью. Он выпрямился, проводя руками по лицу. Нужно успокоиться. Думать. Действовать. Лера придет. Он знал это так же точно, как знал свое имя. Она придет, потому что у него здесь, в Зоне, её брат. Павел Вершинин – её слабость, её ахиллесова пята. Она придет за ним. Без вариантов. И генерал тоже приедет – потому что влюблен в неё, как дурак. Но Костенко не удастся его переиграть на этот раз. Он нервно дернул ртом - снова вспомнил – как она обманула его. Теперь он не будет мягким. Не будет сентиментальным. Не даст ей ни малейшего шанса сбежать... Деррик вышел из кабинета, направляясь в соседнюю комнату. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. В углу, на металлическом столе, лежал прибор для перемещения – первый экспериментальный образец, который его люди вырезали из дерева, буквально из руки сросшегося со стволом ученого. И восстановили. Тот самый, которым воспользовалась Лера, когда ускользнула от него в прошлый раз. Деррик подошел к нему, глядя на сложное переплетение проводов, плат и непонятных компонентов. Он не был инженером, не понимал до конца, как это работает. Но он знал, как это сломать. Поднял прибор и швырнул на пол изо всей силы. Грохот был оглушительным. Корпус треснул, что-то внутри звякнуло, посыпались искры. Деррик поднял ногу и с силой наступил на прибор. Раз. Два. Три. Металл деформировался, стекло индикаторов разлетелось в стороны, провода оборвались. Он топтал прибор до тех пор, пока тот не превратился в груду искореженного металла и разбитой электроники. Дышал тяжело, грудь вздымалась. Пот стекал по вискам. Один прибор уничтожен. Второй уничтожил Вершинин... Деррик знал это - покопался в его воспоминаниях. Видел, как Павел со всей силы ударил прибор о бревно во дворе дома Мэттиссонов. Там, еще в Америке. Удовлетворение разлилось теплом по груди. Теперь никто никуда не переместится. Теперь Лере некуда бежать. Единственная рабочая машина для перемещения– здесь, в четвертом энергоблоке. Под контролем Сорокина. И никто не воспользуется ей без разрешения. Ловушка готова. Осталось только ждать, когда жертва войдет в неё. Деррик вернулся в свой кабинет и подошёл к окну, глядя на тёмный, пустой город. Где-то там, она ехала в Припять. Он чувствовал это – интуицией, знанием, которое шло глубже рационального мышления. Она придёт. Он выдохнул. Как жаль, что с ней нельзя было поступить так же, как с остальными – просто перелить ей свою кровь с частицами Зоны, превратив её в послушную куклу. Марионетку, управляемую его волей. Это было бы так просто. Так эффективно. Но... Она была носителем чистого антигена Зоны. И это меняло всё. Ей было бесполезно переливать его кровь – она нейтрализовала бы частицы Зоны. Её организм просто уничтожил бы их. Он изучили это еще тогда, в той реальности. И все понял - про совместимость, про уникальность её крови. Но сейчас было важно только одно – он не мог её контролировать через Зону. С ней придётся действовать по-другому. Тоньше. Или грубее. Деррик усмехнулся, представляя. Можно заковать её в цепи – буквально. Держать взаперти, пока она не сломается. Рано или поздно все ломаются. Можно использовать её брата. Её друзей. Угрожать им, причинять им боль, пока она не подчинится. Можно... Да множество способов. Зона давала ему бесконечный простор для фантазии... Раньше он мечтал об этом – освободиться от проклятых частиц в своей крови и просто жить. Быть обычным человеком. Не чувствовать это постоянное присутствие в голове, эту связь, эту зависимость. Пока не встретил её. И не смог подчинить. И теперь ему нужна была власть. Зона давала ему эту власть – силу, контроль, возможность управлять людьми, как пешками. Но не над ней... Не над ней... Он скрипнул зубами. Это бесило его. Страшно. До дрожи в руках. Она была единственной, кого он не мог сломать. Внезапная мысль ворвалась в голову. Её он сломать не может…Но вот его… Деррик замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Мысль была настолько неожиданной, настолько... совершенной, что на мгновение перехватило дыхание. Генерал Костенко. Проклятый, ненавистный Костенко, который преследовал его уже почти двадцать лет, который смотрел на Леру так, будто она принадлежала ему. Который касался её. Обнимал. Который осмелился быть рядом с ней, когда сам Деррик не мог. Адреналин выбросился в кровь, прокатился горячей волной по телу. Деррик почувствовал, как губы растянулись в улыбке – хищной, торжествующей. Он выпрямился, отрываясь от подоконника. Убить генерала – раз и навсегда – довольно просто. Пуля в голову, и проблема решена. Никакой сентиментальности, никакой слабости. Костенко умрет, и Деррик будет наблюдать, как жизнь угасает в его глазах. Это было бы хорошо. Удовлетворительно. Но... Но это было бы слишком быстро. Слишком просто. Слишком... милосердно. А генерал не заслуживал милосердия. Слишком долго он путался у него под ногами. Посмел прикасаться к Лере. Смотрел на неё своими влюбленными глазами.Как генерал обнимал её в больнице, прижимал к себе, целовал в макушку, как прижимал ее к себе, когда нес на руках, как будто имел на это какое-то чёртово право. А он то его тоже не имел... Деррик сжал кулаки, чувствуя, как ярость снова поднимается внутри – густая, вязкая, удушающая. Его. Руки. На. Её. Теле. Дыхание участилось. Перед глазами поплыла красная пелена. Деррик представил это слишком ясно – как Костенко касается её кожи. Как его пальцы скользят по её волосам. Как его губы... Стоп. Он резко выдохнул, заставляя себя успокоиться. Эта ярость, эта ревность – они мешали думать. А сейчас ему нужно было думать. Мысль вернулась, еще более отчетливая. Перелить генералу кровь. Кровь Зоны. Кровь Павла Вершинина. Превратить его в марионетку. Деррик почувствовал, как в груди что-то сжалось – от предвкушения, от восторга, от чего-то темного и сладкого одновременно. Это было... гениально. Он не просто убьет Костенко. Он сломает его. Уничтожит всё, что делает генерала тем, кем он был. Превратит в пустую оболочку, управляемую чужой волей. Его волей. Присоединить проклятого генерала к общему разуму улья, который он контролировал полностью. Сделать его частью себя. Заставить подчиняться каждому приказу, каждой мысли. И самое прекрасное... самое чертовски прекрасное в этом всем... Деррик рассмеялся – коротко, почти истерично. Лера увидит это. Увидит, как человек, которого она... который ей небезразличен... превращается в безвольную куклу. Увидит, как в его глазах гаснет разум, как его воля ломается и подчиняется. Удовлетворение разлилось по телу теплой волной. Деррик прошелся по комнате, чувствуя, как мысли выстраиваются в четкий план. Костенко приедет в Зону – в этом не было сомнений. Он приедет вместе с Лерой, потому что не оставит её одну. Влюбленный идиот. И тогда... Деррик остановился у окна, глядя на темную Припять. В голове разворачивался сценарий – детальный, продуманный. Взять генерала. Не убивать – нет, слишком просто. Обездвижить. Связать. И перелить ему кровь Павла – медленно, осторожно, чтобы не убить сразу. Достаточно, чтобы частицы Зоны проникли в его систему, захватили разум, подчинили волю. Он представил лицо Костенко в момент осознания. Когда генерал поймет, что происходит. Когда почувствует, как его собственные мысли перестают быть его. Как чужая воля вторгается в разум, захватывает, подчиняет. Ужас в этих глазах. Отчаяние. Понимание, что он больше не контролирует себя. Деррик улыбнулся, и улыбка эта была холодной, жестокой. Да. Это было именно то, что нужно. Но этого было мало. Недостаточно просто сломать Костенко. Недостаточно превратить его в марионетку. Деррик хотел, чтобы Лера это видела. Чтобы она наблюдала за процессом. Чтобы понимала – это происходит из-за неё. Из-за того, что она выбрала генерала, а не его. Пусть смотрит, как человек, которого она... чёрт, он даже не мог заставить себя произнести это слово мысленно... как этот человек превращается в пустую оболочку. Пусть винит себя. Пусть понимает цену своего выбора. И когда она сломается – а она сломается, он не сомневался в этом – когда поймет, что противостоять ему бесполезно, когда осознает, что он может уничтожить всех, кого она любит... Тогда она подчинится. Не по любви. Не по желанию. Но подчинится. А там... кто знает. Может, со временем... может, когда она поймет, что выбора нет, что сопротивление бессмысленно... Деррик покачал головой, отгоняя эту мысль. Нет. Не время для иллюзий. Не время мечтать о том, чего не будет. Лера никогда не полюбит его. Никогда не посмотрит на него так, как смотрела на Костенко. Но это уже не имело значения. Он возьмет её. Удержит. Сломает, если придется. Она будет принадлежать ему – не по своей воле, но это уже детали. Деррик глубоко вдохнул, чувствуя, как ярость отступает, уступая место холодной решимости. План был хорош. План был совершенен. Осталось только дождаться, когда жертвы войдут в ловушку. Он вернулся к столу. Поднял с пола упавший телефон. Набрал номер начальника службы безопасности. — Слушаю, сэр, — отозвался тот после первого гудка. — Новые распоряжения, — голос Деррика звучал холодно, спокойно. Ярость схлынула, оставив после себя ледяную решимость. — Следить за всеми пограничными переходами в зоне отчуждения. Все посты, легальные и нелегальные. Любая машина, любая группа людей – докладывать немедленно. — Понял. Что делать при обнаружении? Деррик помолчал, обдумывая. Что делать? Схватить сразу? Или дать им войти в Зону, а потом взять в кольцо? Второй вариант лучше. В Зоне он контролирует всё. Здесь его территория, его правила. — Дать им пройти, — приказал он. — Не задерживать. Но следить. — Понял. Еще распоряжения? — Усилить охрану по периметру. И не спускать глаз с Вершинина. — Будет сделано. Деррик отключился и швырнул телефон на кровать. На чём они приедут? Машина Костенко утонула – он сам это видел в отчетах. Личная стоит на парковке под наблюдением. Служебные тоже все на месте. Впрочем, неважно. Как бы они ни добрались до границы, его люди их заметят. И доложат. А дальше... дальше Деррик заманит их в ловушку. Превратит генерала в послушную марионетку. Уберет остальных – они больше не нужны. А Лера... Деррик сел на край кровати, закрывая глаза. Лера достанется ему. Наконец-то. Он увезет её в Москву. Запрет в пентхаусе под замок. На этот раз – всерьез. Без поблажек, без мягкости, без этой дурацкой игры в ухаживания. Он уже не будет церемониться. Не будет изображать из себя влюбленного. Это время прошло. Она выбрала – и выбрала не его. Теперь выбор будет за ним. Он просто возьмет то, что хочет. Давно хочет. Образы всплыли в воображении – яркие, детальные, запретные. Лера в его постели. Не по своей воле, да, но это уже не имеет значения. Рано или поздно она смирится. Или сломается. Но будет его. Он представлял, как срывает с неё одежду – не церемонясь, не спрашивая разрешения. Как она пытается сопротивляться, отбивается. Но он сильнее. Намного сильнее. Он представлял, как прижимает её к кровати, удерживая запястья над головой одной рукой. Как она извивается под ним, пытаясь вырваться. Он представлял её глаза – полные ужаса, ненависти, отчаяния. И что-то внутри него сжималось от этого образа – между болью и возбуждением. Он не хотел, чтобы она боялась его. Но если это единственный способ заставить её остаться... Деррик открыл глаза, проводя рукой по лицу. Руки дрожали – от желания или от отвращения к самому себе, он уже не понимал. Когда он стал таким? Когда превратился в монстра, который фантазирует о насилии над женщиной, которую любит? Зона изменила его. Или просто выпустила наружу то, что всегда было внутри? Неважно. Поздно что-то менять. Он зашел слишком далеко. Сделал слишком много. Пути назад нет. Остается только идти вперед. К цели. Деррик встал и подошел к окну снова. Припять лежала внизу в темноте – мертвый город, ждущий живых. Где-то там, за его пределами, Лера приближалась к нему с каждым километром. Скоро. Совсем скоро она будет здесь. И на этот раз он не упустит её. И Костенко... Деррик усмехнулся, глядя на свое отражение в темном стекле. Проклятый генерал будет подчиняться каждому приказу. Каждой мысли. И Лера это увидит. Поймет, что сопротивляться бесполезно. Потому что Зона даёт ему власть. Абсолютную власть.И он воспользуется ею. До конца. Без сожалений. Без колебаний.