Часть 101

Сознание возвращалось медленно. Словно проявлялось, как изображение на фотобумаге в проявителе — сначала размытые пятна, потом контуры, линии, и только затем четкая картинка. Сначала очертания. Темнота с проблесками света. Потом звуки… Шелест листвы. Далекий крик совы. Чье-то дыхание — ровное, спокойное, рядом. Совсем рядом. Запахи… Сладковатый аромат апельсиновых цветов. Кожа машинного салона. И что-то еще — знакомое, родное, от чего сжалось сердце. Тепло… Знакомое сильное тело, прижатое ко мне. Большая теплая рука на моем бедре — тяжелая, надежная. Теплые губы на моем плече — легкое прикосновение, почти невесомое, оставляющее за собой мурашки. Дыхание на коже шеи — горячее, мерное. Я глубоко вздохнула, словно впервые за долгое время, словно всплывая из глубины на поверхность. Воздух ворвался в легкие — сладкий, теплый, ночной. Открыла глаза. Ночь. Огромная луна за стеклом — яркая, почти полная, заливающая все серебристым светом. Запах апельсиновых деревьев, пробивающийся сквозь приоткрытое окно. Машина священника — знакомый салон, кожаные сиденья. И он. Рядом. Его тело теплое у меня за спиной, рука на моем бедре, губы на моем плече. Сердце вдруг совершило немыслимый кульбит в груди — перевернулось, ухнуло, замерло на мгновение. Мне показалось, что оно сейчас остановится. Но нет, оно застучало часто-часто, бешено, сбивая ритм, пропуская удары. Тело бросило в жар — волна прокатилась от затылка до пальцев ног. Это не сон. Это реальность. Это… — Лер, ты чего? — родной до боли голос за спиной. Чуть обеспокоенный. Живой. У меня задрожали руки — мелкой дрожью, которую не остановить. Губы тоже задрожали. Я медленно повернулась на голос, боясь, что если сделаю резкое движение, все исчезнет. Сергей… мой… родной… любимый до дрожи… живой… Он лежал рядом, приподнявшись на локте, смотрел на меня — в лунном свете его лицо казалось точеным, тени ложились под скулы, блики играли в глазах. Рубашка расстегнута, обнажая грудь. Живой. Теплый. Настоящий. Меня затрясло. Всю — от макушки до кончиков пальцев. Я обхватила его шею руками — резко, отчаянно, вцепилась — и слезы градом полились из глаз, горячие, неудержимые. Прижалась к нему так, словно хотела слиться с ним в одно целое и уже не отделяться больше никогда. Чтобы не было границы между его кожей и моей, его сердцем и моим, его дыханием и моим. — Лерка, — испуганно произнес он. Попытался слегка отстранить меня, чтобы взглянуть в лицо, руки легли на мои плечи. Но я только крепче прижалась к нему, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Чувствовала, как под губами бьется артерия. Живая пульсация — быстрая, ритмичная. Теплая кожа — горячая даже, чуть влажная от пота. Запах — его запах, который я помнила, который искала в другом, в генерале. Но это был он. Мой Сергей. Я рыдала, всхлипывая и давясь слезами. Слезы текли по его коже, мокрые, соленые. А внутри впервые за эти три недели что-то разжалось — тиски, сжимавшие грудь, железный обруч вокруг ребер. Появилась возможность нормально дышать, вдыхать полной грудью. Он гладил меня по спине в полной растерянности — медленно, осторожно, не понимая, что происходит и не зная, что делать. Рука скользила по позвоночнику вверх-вниз, большим пальцем рисуя успокаивающие круги. — Лер, это ты из-за родителей так расстроилась? — нерешительно спросил он. Родителей? Каких родителей? При чем тут родители? Я не понимала, о чем он. В голове был туман, хаос мыслей, воспоминаний — из двух реальностей сразу. — Лера, родная, только не плачь, прошу тебя, — взмолился он, и в голосе его прорезалась такая беспомощность, что сердце сжалось еще сильнее. — Рано или поздно они тоже примут. А Пашка с Аней… Я тут поняла, вспомнила тот разговор в машине, который был… когда? Пять минут назад для него? Три недели и целую жизнь назад для меня? «…— Значит, свадьба? — тихо спросила я, глядя на луну через окно. — Свадьба, — подтвердил он, поцеловал меня в макушку. — Как только вернёмся. — Без куклы на капоте, — напомнила я. — Без куклы, — согласился он. — Но в белом платье. Хочу увидеть тебя в белом платье…» Он подумал, что я рыдаю из-за него. Из-за свадьбы. Из-за родителей. Господи. — Нет, Сережа, — прошептала я ему в шею, губами касаясь горячей кожи, чувствуя вкус соли — его пот, мои слезы. — Я просто невероятно счастлива. Что ты рядом, что ты со мной. Дышишь, разговариваешь, обнимаешь. Что ты живой. Что твое сердце бьется. Что твоя кожа теплая. Что ты не лежишь мертвый у меня на руках. — Лер, я всегда буду с тобой, что бы ни случилось, — растерянно сказал он, прижимая меня крепче, так что я чувствовала каждый изгиб его тела — твердые мышцы груди, плоский живот, бедра. — А ты просто устала. Это понятно, слишком много всего произошло, а мы и не спали толком. — Слишком много всего произошло… — эхом повторила я и зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули красные пятна. Три недели… без него… Чужая реальность… Генерал — тот же и не тот… Киняев с его больной одержимостью… Сорокин… Машина времени в сердце реактора… Перемещение, разрывающее на части… Слишком много всего произошло. Внутри дернулось — острая вспышка боли, памяти. Я сжала пальцы на его плечах, впилась ногтями в кожу. Не сейчас… Только не сейчас… Когда я снова с ним. Не хочу думать о том. Не хочу помнить. Хочу только чувствовать его. Здесь. Сейчас. Живого. Я выдохнула, разжала пальцы. На его коже остались красные полумесяцы от ногтей. Он все-таки осторожно отстранил меня — руки легли на мои плечи, мягко, но настойчиво отодвинул. Взял мое лицо в ладони — большие, теплые, чуть шершавые. Стирал большими пальцами слезы со щек — медленно, нежно, словно я была из стекла и могла разбиться. Внимательно посмотрел в глаза. Изучающе. Пытаясь понять, что происходит. Я видела в его взгляде беспокойство, нежность, растерянность. Поцеловал. Нежно, глубоко. Как мог только он. Губы его накрыли мои — мягко, осторожно сначала, потом настойчивее. Язык скользнул в мой рот, ласково, медленно. Вкус его — знакомый, родной, неповторимый. Я ответила, притянула его ближе, целовала с той же жадностью, с какой только что плакала. Он вкладывал в поцелуй всю свою нежность, все свое непонимание, всю любовь. Я чувствовала это — в том, как его губы двигались, как рука легла на мой затылок, зарылась в волосы, как другая скользнула по спине, прижимая меня к себе. Когда мы оторвались друг от друга, я тяжело дышала, прижавшись лбом к его лбу, дыхание смешивалось. — Все хорошо? — чуть нахмурившись, спросил он, не отрывая от меня глаз. Серые глаза в лунном свете казались почти серебряными. — Все очень хорошо, — выдохнула я, и это была правда. Потому что он был рядом. Живой. Теплый. Настоящий. Его сердце билось у меня под ладонью — я положила руку ему на грудь, чувствуя ритм сквозь кожу. Сильное, ровное, живое биение. И наконец я смогла улыбнуться. Настоящей улыбкой, не натянутой, не фальшивой. Он тоже улыбнулся в ответ — осторожно, не до конца уверенно, но облегченно. Провел большим пальцем по моей нижней губе. — Ты меня напугала, — признался тихо. — Прости, — прошептала я. — Просто… просто очень люблю тебя. — И я тебя, — ответил он, целуя меня в кончик носа, в каждую щеку, в закрытые веки. — Больше жизни. Больше жизни. Наша фраза. Наше. О нас. Я притянула его к себе, обняла крепко, уткнулась лицом ему в грудь. Вдыхала его запах — пот, кожу, что-то глубоко его. Слушала, как бьется его сердце — гулко, прямо мне в ухо. Чувствовала, как его руки обнимают меня, как пальцы гладят мои волосы, как губы касаются макушки. Он был здесь. Со мной. В этой реальности. Той, которая была моей. Неважно где, неважно когда. Только  с ним. — Сережа, — позвала я тихо, не поднимая головы. — М..? — Не уходи от меня пожалуйста, никогда… не отпускай. — Никогда, — пообещал он, крепче сжимая объятия. — Ни за что на свете. Я закрыла глаза, позволяя себе просто быть. Чувствовать его тепло, его близость, его присутствие. Не думать о том, что было. О другой реальности. О генерале. О Киняеве. О перемещениях.Только здесь и сейчас. Его руки. Его губы на моей коже. Его сердцебиение. Его дыхание. Только мы. — Пойдем в дом? — спросил он через какое-то время. — Или хочешь еще посидеть? Я подняла голову, посмотрела на него. На знакомое лицо, которое я так боялась больше не увидеть. На губы, которые я помнила мертвенно-бледными, а сейчас они были теплыми, живыми. На глаза, которые смотрели на меня с такой нежностью. — Еще побудем, — попросила я. — Хочу еще побыть с тобой. Вот так. — Хорошо, — кивнул он. — Сколько захочешь. Мы снова устроились на заднем сиденье — я спиной к нему, он обнял меня, прижал к себе. Одна рука легла на мою талию, вторая под голову. Я переплела пальцы с его пальцами на своем животе. Он целовал мое плечо — легко, рассеянно, просто потому что мог. Губы скользили по коже, оставляя мокрые следы, которые холодили на воздухе. Я покрывалась мурашками, вздрагивала от каждого прикосновения. — Замерзла? — спросил он. — Нет, — прошептала я. — Просто… приятно. — М-м, — пробормотал он в мою кожу и продолжил целовать — шею, за ухом, в изгиб плеча. Я лежала, прижавшись к нему всем телом, чувствуя его тепло, его силу. Слушала, как он дышит — ровно, спокойно. Чувствовала, как бьется его сердце у меня за спиной. Живой. Мой. Здесь. Луна плыла по небу, заливая нас серебристым светом. Ветер шелестел в листве апельсиновых деревьев. Где-то далеко кричала сова. А мы лежали, переплетенные, в тишине и покое. Вместе. Потому что мы — это мы. Единое целое. Неделимое. С человеком, которого я люблю больше жизни. Так, как должно было быть. — Лерка,  - прошептал он тихо, губами касаясь моего уха. — Я чувствую. Ты чего- то боишься. Слезы снова подступили к глазам. Он чувствовал. Всегда чувствовал. Я зажмурилась, сжала его руку крепче. — Потерять тебя, — прошептала я. — Ни за что, — ответил он, целуя меня в висок. — Я люблю тебя. Всегда буду рядом. Я выдохнула и прошептала. — Люблю тебя. — Знаю, — усмехнулся он. — И я тебя. Больше всего на свете. Внезапно я услышала шаги по гравию — хруст камней под подошвами, мерный, медленный звук. Обернулась и увидела Пашку. Он шёл от дома по дорожке, словно лунатик. Глаза его были закрыты — плотно, ресницы неподвижны, лицо спокойное, пустое. Все правильно. Та страшная ночь повторялась во всех подробностях. Я напряглась, выпрямилась на сиденье — спина стала прямой, как струна. Сердце рухнуло вниз, а потом забилось быстрее, сильнее. Сергей почувствовал это мгновенно — его рука замерла на моей талии, пальцы сжались сильнее, чувствуя моё напряжение через кожу. Оторвался от моего плеча, где только что целовал, проследил за моим взглядом. Пашка вышел за забор — калитка скрипнула жалобно в ночной тишине, — прошёл мимо машины в нескольких метрах от нас, не оглянувшись, не замедляя шаг. Направился к апельсиновой плантации. Глаза закрыты — Зона вела его. Я похолодела. Мурашки пробежали по коже. Если я вернулась сюда, в этот момент — значит, можно что-то изменить. Как? И что? Что я должна сделать? Выскочила из машины, не застегнув платье до конца — ткань распахнулась, обнажая плечи, грудь. Холодный ночной воздух обжег кожу. Под босыми ногами холодная земля, мелкие камушки впились в кожу, больно, резко. Сергей выскочил за мной — я слышала, как хлопнула дверь, как он проклял что-то вполголоса, натягивая джинсы на бегу. Схватил меня за руку — крепко, пальцы сомкнулись на моем запястье, как наручники. Я вцепилась в его руку в ответ — обеими ладонями, переплела пальцы с его. Не отпущу. Ни за что не отпущу. Не в этот раз. Он снова с удивлением посмотрел на меня — брови сдвинулись, в глазах вопрос, беспокойство. — Надо его догнать, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, срывающимся. Потянула его к саду, дернула за руку. Мы быстро пошли по тропинке. Я не выпускала его руку ни на секунду — держала так крепко, что побелели костяшки пальцев. Чувствовала его тепло в своей ладони, и это успокаивало. Пашку уже было не видно — растворился среди деревьев, будто его и не было. Я остановилась, огляделась — кругом только стволы деревьев, лунные блики на листьях, играющие серебром, тишина. Я не видела его. Но я знала, куда он пошел. И помнила, чем это закончилось. Я должна что-то сделать, как-то все поменять. Но что? Что? — Ну и где он? — Сергей оглянулся, крепко держа меня за руку. Пальцы впились в мое запястье — я чувствовала его пульс через прикосновение, частый, как и мой. — Лера! Где Пашка? — Лешка. Да. Ребята догоняли нас в саду — все четверо. Я обернулась и усмехнулась. Лица заспанные и растерянные, глаза припухшие, волосы взъерошены, одежда наброшена кое-как — рубашки расстегнуты. Они не помнили ничего. Побочный эффект от работы машины. Мог помнить только Пашка — в нем была Зона. И я — во мне был антиген. Я ничего не спрашивала — уже знала ответ. Просто ждала, когда подбегут, сжимая руку Сергея в своей. Его пальцы ответили — сжали мою ладонь крепче. Леха подошёл ближе, тяжело дыша, держась за бок. — Я проснулся, Пашки нет, — сказал он то, что я и так знала. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони и продолжил: — Разбудил Гошана. Мы в доме поискали — везде, на кухне, в коридоре, в комнатах — его нигде нет. Я к девочкам заглянул, ну, может, он… того… с Аней… Но Аня спала. Короче, мы разбудили их, постучались к вам — никого. Дверь открыта, кровать пустая. — Пашка здесь, в саду, — сказала я, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в темноту между деревьями. — Мы его видели пару минут назад. — Зашибись, — сказал Горелов, сплюнул в сторону. Я увидела на плече у Гоши брезентовую сумку. Прибор. Который Пашка уничтожил, когда мы переместились обратно. Это был наш шанс вернуться домой. — Гоша, не потеряй, пожалуйста, и не разбей, — попросила я, ткнув пальцем в сумку. — Я взял на всякий случай. Ну, вдруг нас выкинет… Чтобы не искать, — пояснил он, поправляя лямку. — Молодец. Все правильно сделал, — я кивнула, чуть улыбнувшись — натянуто, не по-настоящему. — Ладно, пойдём его искать, — я тряхнула головой, отгоняя страх, как назойливую муху, и направилась по тропинке между апельсиновыми деревьями. — Пашка! — крикнул Горелов во всю мощь легких, руки рупором. — Ты где? Я, как и тогда, вздрогнула от его громкого голоса — все тело дернулось, сердце подпрыгнуло. Сергей обнял меня за плечи, притянул ближе к себе. Я почувствовала его тепло, его силу, прижалась к нему боком. — Леша, можно так не орать? — спросила я. — Ну а как? — огрызнулся Горелов. В прошлый раз мы разделились, я отправила Леху подальше, чтобы не оглохнуть от его трубных воплей. Но сейчас я точно знала, куда идти. И мне надо было делать что-то по-другому, чтобы не повторились события, которые приближались с каждой минутой. Тут я некстати вспомнила, что в прошлый раз, после машины Сорокина, несмотря на мои попытки изменить что-то, в общем, все повторилось так же. В этот раз я не допущу этого. Любой ценой. — Идем, — решительно сказала я и направилась в сторону дома Мэттисонов. Руку Сергея я так и не выпускала — держала мертвой хваткой, чтобы знать, что он здесь. Как напоминание, что он рядом. Остальные толпой направились за нами. Сергей вдруг остановился. Притянул меня к себе — резко, так что я налетела на его грудь. Осторожно вытащил свою ладонь из моей руки. Взял меня за плечи: — Лер, — он посмотрел на меня в упор, не отводя взгляда. — Что происходит, а? Ты сама не своя. Словно тебя подменили. Да, я теперь старше на три безумные жуткие недели без тебя, — хотелось мне сказать. Но я промолчала. Не время, не место. Да и не нужно… Даже вспоминать не нужно... Просто закрыть туда дверь, запереть на замок и выбросить ключ. Потому что там…генерал… и то, что было между нами. Но… мне теперь с этим жить. Я выдохнула — долго, дрожащим выдохом. — Ничего не происходит, Сереж. Пашка пропал, волнуюсь. Он пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал. Просто обнял и погладил по спине — медленно, успокаивающе. Рука скользила вверх-вниз, теплая даже через ткань платья. — Найдем, — уверенно сказал он. — Он не мог далеко уйти. Я снова взяла его за руку — сжала пальцы, переплела с его. Поймала его слегка удивленный взгляд — брови приподнялись, в глазах вопрос. Мы пошли вперед по саду, петляя среди апельсиновых деревьев. Земля холодная под босыми ногами, ветки цеплялись за платье, царапали кожу. Ребята толпой, тихо переговариваясь, шли за нами. — Лера, — вдруг подал голос Лешка, — Может, нам разделиться? Нахрена толпой бродить? Сад огромный походу… — Нет, — коротко ответила я, продолжая идти вперед. Сжала руку Сергея крепче. — Лер, он прав, — сказал Костенко, приподняв бровь. — Нет, — повторила я, глядя прямо перед собой. — Мы почти пришли. Они дружно с удивлением уставились на меня. Очевидно, пытаясь понять откуда я знаю куда идти. Но мне сейчас было все равно. Главное было найти Пашку и побыстрее уйти отсюда. Увести Сергея. Спасти его. Не дать случится тому, что случилось в этой реальности. Между деревьями показался дом. Крыльцо было ярко освещено — желтый свет резал глаза. В окнах горел свет. Проклятый дом Мэттисонов. Место, где все случилось. Место, где моя жизнь три недели назад разделилась на до и после. Я увидела брата. Ожидаемо. Я знала, что найду его здесь. Он стоял неподалеку, неподвижный, как статуя, спиной к нам. — Пашка! — Аня рванулась к нему, белое платье развевалось, ноги путались в длинном подоле. — Аня? — он неуверенно обернулся на голос. Глаза у него были закрыты — плотно, веки не дрогнули, ресницы неподвижны. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал знакомый холод — ледяная волна снизу вверх. Мурашки волной прокатились по рукам, по спине, подняли волоски. Зона. Пашка под ее влиянием. Я сжала руку Сергея сильнее, до боли в пальцах — своих и его. Он не отдернул руку, лишь слегка сжал в ответ. — Что случилось? — спросила Аня, всматриваясь в Пашкино лицо. Её собственное лицо было бледным и напуганным, губы дрожали. — Пашка, ты чё? — спросил Горелов, подходя к нему. — Леха, ты где? — спросил Пашка, стоя прямо перед ним, но, не видя его. Поворачивал голову в разные стороны, ловя звук, словно ослеп. — Глаза открой, — сказал Лешка. — Лерка, ты где? — вдруг спросил брат. — Ты здесь? — Да, Паш, — ответила я, не зная, что делать дальше. С каждой минутой страшная развязка приближалась, а у меня не было в голове ни одной мысли, как этого можно избежать. Руки похолодели, пальцы онемели, не слушались. Дыхание сбилось. Пашка оборачивался на звук голосов, протягивал руки в пустоту, но вёл себя так, словно нас не видел. Неуверенно прислушивался, замер, напрягся. И тут Сергей отодвинул меня в сторону — твердо, не грубо, но, не принимая возражений — и с размаха ударил Пашку кулаком в челюсть. Удар был сильным, точным, я слышала звук — костяшки о кость. Как в прошлый раз. Пашкина голова откинулась назад, шея выгнулась, и он рухнул на траву. — Ты что делаешь?! — крикнула Аня, бросилась к брату. Опустилась на колени рядом, схватила за плечи, тряся. — Все правильно, — кивнула я, хотя горло сжало. — Это единственный способ отключить его от влияния Зоны. — О чем ты говоришь? — Аня потянула Пашку за локоть, помогая ему подняться. Пашка моргнул — раз, другой, третий. Глаза открылись — свои, серо-зеленые, живые, не черные. Зрачки сузились, фокусируясь. — Лера, какая Зона, это 56-й год! Станции нет, радиации нет, — ответил Сергей, потирая костяшки, покачивая кистью, морщась от боли. — А Зона есть, — упрямо сказала я. — И она в Пашке. — Охренеть, — протянул Горелов. — А пощёчиной нельзя было обойтись? — зло буркнул Пашка, ощупывая лицо, проверяя, цела ли челюсть. Поморщился, двигая ртом, проверяя зубы языком. — Чтобы наверняка, — пояснил Сергей. События повторялись. За исключением мелких деталей. Я стояла и лихорадочно пыталась решить, что делать дальше. Мысли метались, как птицы в клетке. Я должна была что-то сделать. Переломить ход событий. Тогда мы спасли мать и Клэр не попала в детский дом. Не стала террористкой. Не ездила в СССР и не спала с моим Сергеем. Он ее вообще не знал. Не взорвала станцию. И когда нас выкинуло тогда в 2013-й – авария снова случилась в Чернобыле. Тупик. То, что мы так старались предотвратить – все равно произошло, только Сергей погиб. Чем больше мы старались менять, тем хуже оказывался результат. Это доказывало только одно – нам нельзя было вмешиваться в события. Но мы упорно делали это и в итоге натворили таких дел, что сами уже запутались в реальностях. Значит выход был один. Оставить все, как есть. — Всё, Пашку нашли, идемте обратно, в дом священника, — сказала я, стараясь, чтобы голос был спокойным и ровным. Получилось не очень. — Нахрена ты ушел? — спросил Горелов. — Мы же договорились… — Это вы почему ушли? — ответил Пашка, потом вдруг посмотрел на меня, перевел взгляд на Сергея.  Брови его подскочили вверх. Скользнул глазами вниз — на наши босые ноги, испачканные землей, мятую одежду, расстегнутые пуговицы. Снова поднял на меня глаза. Провел рукой по голове. — Лер, а что происходит? Мы снова да?.. Я вздрогнула — он все помнил. Как и тогда. А Пашка потер челюсть круговыми движениями и продолжил, словно говорил сам себе: — Я ослеп от белого света, невыносимая боль… а потом Анин голос… вы все…, - к нему возвращались воспоминания. — Лер, мы вернулись, да? — вдруг спросил он. Голос напряжённый, руки сжались в кулаки. — Да, — коротко ответила я Пашке. Только ему, потому что больше никто ничего не понял. — Охренеть, — протянул он, взглянул на дом. Потом на Сергея — долгий, оценивающий взгляд. Потом снова на меня. Его губы дрогнули в нерешительной улыбке. Я ответила только глазами. Нам не нужны были слова. Он все понял сразу. Но времени не было. Я тряхнула головой, состредотачиваясь. — Нам нужно уходить отсюда, — нервно сказала я и потянула Сергея за руку к дому священника. — Что это за дом? — спросил Горелов, кивнув на освещённые окна, на белые стены. — Лер, нам нельзя…Он убьет ее… — растерянно пробормотал Пашка, беспомощно глядя на меня. — Или его… — напряженно напомнила я. Внимательно посмотрела на него, приподняла бровь, скрестила руки на груди. Я все поняла. Единственный способ не совершить прошлую страшную ошибку — это ничего не менять. Звучало безумно и убийственно. Но если мы сейчас вмешаемся — Сергей снова погибнет. И этого я уже не вынесу. — Твою ж мать… — выдохнул Пашка, мельком взглянув в сторону Костенко. — И что делать? — Уходить, — твердо сказала я. — Мы не будем ничего менять. — Но тогда… - брат посмотрел на меня. В глазах плескался ужас. — Да, — кивнула я. Рука непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Тогда отец Клэр убьет ее мать. Это неизбежно. Она вырастет и взорвет станцию. Глобальная катастрофа. Пострадает много людей. Это безумие, да. Но мы не должны были ничего менять. Напряжение вокруг нас можно было резать ножом. Пашка смотрел на меня отчаянным взглядом, сжимая и разжимая кулаки. В моих глазах была решимость, которую не могло поколебать ничего. — Так, Вершинины, — вклинился Лешка. — Че происходит? Может, поясните? А то мы тут как то не при делах… Я оглянулась на ребят. Они стояли растерянные, абсолютно не понимающие ничего. Сергей смотрел на меня, нахмурясь. Брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. Думал. Анализировал. Пытался понять. — Лера… — начал он сурово. Да, я понимала, ему нужны были ответы и объяснения моего неадекватного поведения. Но я не могла ему ничего сказать. Не сейчас. Просто не было времени. — Идемте, я потом объясню, — соврала я, снова потянув Сергея за руку. Пашка снова нервно оглянулся на дом. Провёл рукой по волосам, запустил пальцы глубоко, сжал, потянул за пряди. Ветер зашумел в кронах деревьев, принося запах апельсинов и сырой земли. Мне наконец удалось сдвинуть Сергея с места, и мы направились обратно, к дому священника. — Лер, смотри, — вдруг сказал Сергей, останавливая меня. Рука легла на мое плечо. Я обернулась. Он указывал на белый ящик для почты, который мы как раз проходили мимо. Твою ж мать! Я забыла про него. Но Сергей заметил. Он всегда, блин, всё замечал. Каждую мелочь. — Смотри на фамилию, — подсказал Сергей, кивнул подбородком. Мне не надо было смотреть. Я знала, что там написано. Черными буквами на белом фоне. «Mattisson». Я знала, чей этот чертов дом. — Охренеть! Клэр! — воскликнул Горелов. — Пару дней назад родилась. Это её дом? Я замерла, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Закружилась голова. Господи, все повторяется. Всё! — Паша, — ошарашено спросил Гоша. — Ты что, пришёл сюда убить новорождённого ребёнка? У меня внутри всё дрожало, холодело, сжималось. Время уходило безжалостно. — Какого ребёнка? — напрягся Сергей, шагнул ближе. Голос стал жестким. — Ты совсем долбанулся? — Пашка в возмущении развёл руками. Глаза распахнулись, брови взлетели. — Лер, что за ребёнок? — Сергей требовал ответа, смотрел в упор, не отводя взгляда. — Сережа, пойдем, я все объясню позже, — взмолилась я. Мне просто необходимо было увести его отсюда как можно дальше. Сейчас… — Клэр Мэттиссон родилась пару дней назад, — ответил за меня Гоша. — И, похоже, это её дом, вернее, её родителей. Внезапно женский крик разрезал тишину, пронзил ночь. — Help! Help! — Кричали из дома, голос надрывный, отчаянный, полный ужаса. Я посмотрела туда, сердце ёкнуло, пропустило удар. Нет, только не это. Я не успела его увести. На балкон выскочила женщина, прижимающая к себе белое одеяло, в которое был укутан младенец. Она отчаянно звала на помощь, размахивая свободной рукой. Внутри всё похолодело, кровь отлила от лица. Все повторялось! Всё начиналось сначала… Сергей рванулся туда — инстинктивно, не думая. Но я встала перед ним. Намертво. Всем телом преградила путь. Уперла ладони в его грудь — твердую, горячую под рубашкой. Не пуская. — Лер, ты чего? — он посмотрел на меня непонимающе. Пытался обойти, но я двигалась вместе с ним. — Ты никуда не пойдешь, — твердо сказала я и, вцепившись в его руку обеими руками, потащила его прочь от этого страшного дома. — Help! Help! — надрывалась женщина. Ее крики разрывали сердце. Оно колотилось — быстро, неровно, пропуская удары. Адреналин зашкаливал. Во рту пересохло. Сергей упирался, порываясь туда бежать, кого-то спасать. Мышцы напряглись под моими руками, он тянул меня за собой. Но сейчас мне надо было спасти его самого. Без вариантов. — Лерка, — крикнул Лешка, — мы должны ее спасти! И рванул к дому. — Пашка, останови его! — крикнула я. — Мы должны уйти отсюда. Прямо сейчас! Брат рванул за Лехой, догнал, повалил на землю, останавливая. Они покатились по траве. — Лера, что происходит? — Сергей прекратил вырываться, встряхнул меня за плечи, пальцы впились в кожу. — Ей надо помочь! — Нет! — заорала я ему в лицо не своим голосом. От отчаяния, от страха… Голос сорвался, перешел в крик. Он отшатнулся, словно я его ударила. — Да что с тобой происходит? — крикнул он в ответ. — Если ты сейчас туда пойдешь, — я сглотнула, горло перехватило, — Ты меня больше никогда не увидишь. Все притихли вокруг. Только Пашка еле слышно застонал что-то матерное. Сергей замер. Его глаза расширились. Он смотрел на меня почти с ужасом. Словно не узнавал. — Ты что такое говоришь? — побелевшими губами спросил он, глядя на меня. Я выдержала его взгляд и спокойно, твердо повторила: — Если ты сейчас хоть шаг туда сделаешь, меня больше не увидишь. — Но там что-то случилось! Ей помощь нужна! — Выбирай, — сказала я, глядя ему в глаза, не моргая. Он провел руками по бритой голове — нервно, резко. Снова оглянулся на дом. Потом снова на меня. Растерянно. Отчаянно. Все вокруг стояли, замерев. Не издавая ни звука. И кажется — не дыша. Я протянула Сергею руку. Медленно. Ладонь раскрыта. Внутри все замерло в ожидании. Видела, как дернулась его челюсть. Как сжались кулаки. Как он боролся с собой. Он взял мою руку. Пальцы сомкнулись на моей ладони — крепко, почти до боли. Я вложила свою ладонь в его и повела его по тропинке через сад. Он шел за мной, но я чувствовала, как напряжена его ладонь. Каждый мускул. Как он сопротивляется каждому шагу. Но идет. Со мной. Позади неслись крики ребёнка — пронзительные, надрывающие душу, заставляющие сжиматься сердце, — вопли женщины и удары, как будто кто-то рубил дрова. Глухие, методичные, страшные. Я молча уводила Сергея оттуда, чувствуя, как по лицу текут слезы — горячие, неудержимые. Ребята в оцепенении шли за нами. А потом вдруг все разом стихло. Тишина обрушилась, как удар. Я закрыла глаза. Я знала, что это значит. Но я сделала этот невозможный выбор… — Твою ж мать, — тихо пробормотал за спиной Пашка. — Лерка, что ты наделала… Внезапно ослепительная вспышка — белая, яркая, выжигающая сетчатку. Хлопок — оглушительный, вибрирующий в костях. Нас выкинуло обратно. Но я держала его руку. Крепко. Не отпуская. Даже когда мир растворился в белом свете. Я держала его руку. И он держал мою.