Часть 102

Зрение возвращалось болезненно: сначала белая вспышка, затем — дрожащее марево. Когда мир наконец обрел резкость, оказалось, что мы стоим посреди выжженного поля. Под ногами — рыжая, спекшаяся земля, кое-где пробитая жесткими стеблями мертвой травы. Впереди, на горизонте, дрожали серые контуры Ласби. Город-призрак. Безмолвный памятник катастрофе, которая на этот раз выбрала Америку. Я зажмурилась от яростного солнечного света, пробивавшего веки. Моргнула раз, другой. Воздух здесь был иным — сухим, перегретым, пахнущим раскаленным асфальтом и старой пылью. Ветер, порывистый и колючий, швырнул мне в лицо прядь волос, высушивая соленые дорожки на щеках. Я даже не заметила, когда начала плакать — видимо, слезы лились сами, пока мы летели сквозь пустоту. — Мы не предотвратили аварию, — расстроенно сказал Гоша. Он стоял, ссутулившись, смотрел на мертвый город. — У нас ничего не получилось. Я смотрела на руины, но в груди у меня пело и ликовало. «У нас получилось всё», — пронеслось в голове. Я закрыла глаза и покрепче сжала руку Сергея. Его пальцы ответили — сомкнулись на моих, крепко, надежно. Теплые. Сильные. Он был жив. Он был рядом. Я сделала это. Вырвала его у смерти, перекроила саму ткань времени, лишь бы он дышал. Внутри наконец-то разжался тугой, стальной узел, который душил меня все эти бесконечные три недели. Дыхание хлынуло в легкие — свободное, глубокое, почти до боли. Я могла дышать полной грудью впервые за целую вечность. Для него прошло несколько часов. Для меня — целая жизнь. Жизнь без него. — И где мы оказались? — Пашка обернулся, прикрывая глаза ладонью от солнца. — Ну, это, однозначно, Ласби, — подала голос Аня, озираясь. — Это я вижу, — откликнулся брат. — Но в каком году? — После аварии, значит, после 1986-го, — логично предположил Гоша. Мы с Сергеем стояли чуть в стороне. Разговоры ребят доносились до меня словно сквозь слой воды. Я не могла отвести от него глаз — жадно, до дрожи изучала его профиль, каждую черточку, каждую морщинку у глаз, теперь ярко освещенных беспощадным солнцем. Смотрела, как он щурится, как двигается жилка у него на виске. Живой. Со мной. Костенко обнял меня за плечи — властным, собственническим жестом, притянул к себе так, что я костями почувствовала его силу. Я прижалась к нему всем телом, впитывая его тепло сквозь одежду. Уткнулась лицом в изгиб его шеи, туда, где билась пульсом жизнь, и глубоко вдохнула. Его запах — чего-то неуловимо родного — затопил меня, возвращая почву под ногами. Я выдохнула — долго, судорожно. Этот выдох сорвался в беззвучный полувсхлип, который я не смогла сдержать. Он снова удивленно посмотрел на меня сверху вниз. Рука его начала мерно поглаживать меня по спине, успокаивая. — Лер, все хорошо? — спросил он. — Да, — ответила я, не разжимая рук, боясь, что если отпущу, он растворится в этом мареве. — Все прекрасно. И это не было ложью. Впервые за недели мир стоял на своих опорах. Пусть небо над нами чужое, пусть радиация вокруг — это была ерунда. Сергей был жив. Но я знала его слишком хорошо. За внешним спокойствием скрывался острый, как скальпель, ум, который уже начал препарировать ситуацию. — Я думаю, нам предстоит долгий разговор, — вдруг сказал Костенко мне в волосы. Его горячее дыхание коснулось макушки, заставив меня вздрогнуть. Я узнала этот тон. В нем проснулся следователь — холодный, проницательный, не знающий жалости к деталям. Его внутренний детектор лжи уже выдал красную лампочку: он видел, что я веду себя не так, как три часа назад. Он чувствовал зазор в моем поведении, видел эту бездонную, выстраданную нежность. Не понимал. И теперь жаждал вытянуть из меня правду. «Слава богу, всё как всегда», — мелькнуло в голове. Пусть допрашивает, пусть командует, пусть контролирует каждый мой шаг — лишь бы он был. Потому что мир без его контроля оказался адом. Потому что без него – никак. Но пока… пока я была не готова к тому разговору, который был ему нужен. — Сережа, — я прижалась к нему сильнее, пальцы вцепились в его рубашку. — Сейчас у нас есть дела поважнее. — Согласен, — он не спорил. Рука погладила меня по спине — медленно, успокаивающе. — Но у меня к тебе очень много вопросов. В этом я не сомневалась. — Я понимаю, — ответила я и вздохнула, чувствуя, как его грудь поднимается и опускается под моей щекой. — Я люблю тебя, Сереж. Слова вырвались сами — отчаянные, нужные. Те, которые я не могла сказать ему так долго. — Я тебя тоже, — его руки крепче сжали меня, прижали так, что стало трудно дышать. Но мне было хорошо. Пусть держит. Только так. Мы стояли так, обнявшись, слившись в одно целое. Посреди радиоактивной Зоны отчуждения. В Америке. Непонятно в каком году и в какой реальности. Вокруг уже не раз умирал мир, рушились империи, переписывалась история, но мне было все равно. Как бы там ни было — это было правильно. Я закрыла глаза и слушала, как под моей щекой бьется его сердце — ровно, сильно. Считала удары. Один. Два. Три. Живое. Самый прекрасный звук во всей Вселенной. Все было почти идеально. Впервые за несколько недель. Все так, как должно быть. Пусть и не в нашей реальности. Сергей был жив. Со мной. Остальное — просто мелочи. Но мелочи серьезные. Нам нужно было понять, как отсюда выбраться. Ласби был мертв. Помощь попросить не у кого. Ехать тоже не на чем. Какой ближайший живой город здесь — мы не знали. Чужая, вывихнутая реальность упорно заявляла о своих правах голосами ребят. Они стояли в нескольких шагах, сбившись в кучку — на фоне бесконечного пустого шоссе они выглядели маленькими, потерянными и до боли беспомощными. Я чувствовала на себе их взгляды: они ждали. Ждали ответов, инструкций и того уверенного руководства, к которому привыкли. «Лера и Сергей решат все наши проблемы», — усмехнулась я про себя. Все как всегда. Ничего нового. — Лерка, — Пашка первым нарушил тишину, подойдя ближе. Его голос прозвучал непривычно глухо в этом звенящем мареве. — Нам надо искать ближайший город. Поселение. Что угодно. Я с неохотой оторвалась от плеча Сергея. — Капитан Очевидность, — хмыкнула, чувствуя, как внутри просыпается привычная колючая язвительность. — Может, у тебя и навигатор в голове вшит? Есть конкретные предложения, кроме «пойти туда, не знаю куда»? Пашка отвел взгляд и промолчал. Конкретики не было — только голый инстинкт выживания и страх перед тишиной мертвого города за спиной. — Нам надо выходить, — подал голос Костенко. В его интонациях не было сомнений, только сухой расчет. — Самое неприятное — придется идти пешком. — Обожаю пешие прогулки по радиоактивным Зонам, — пробормотала я. — Прямо наш привычный променад, да. — Будем держаться дороги, — Сергей кивнул на серую ленту асфальта, уходящую в горизонт. — Смотри: покрытие не заброшено. Трещин мало, пыль не лежит ровным слоем, значит, по ней регулярно ездят. Скорее всего — патрули. Откуда-то ведь они выезжают. Идем вдоль обочины. Либо куда-то придем, либо нас подберет контроль. Я поежилась, представив встречу с местным «контролем». Отличный план - идти непонятно куда под палящим солнцем Надёжный, как швейцарские часы. Либо нас спасут, либо пристрелят при попытке к бегству. Но стоять здесь и ждать, пока у нас вырастут вторые головы, — тоже так себе вариант. — Идем, — я посмотрела на него, ища в его глазах хоть каплю той уверенности, которую он транслировал. — В какую сторону? — В любую, лишь бы подальше от города, — он пожал плечами, принимая решение за всех. Он снова взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими — жестко, властно, даря то самое чувство опоры, которого мне так не хватало. Я сжала его ладонь в ответ, чувствуя, как тепло его кожи понемногу вытесняет панику. И мы зашагали. Остальные, хмурые и притихшие, потянулись следом. У меня снова появилось ощущение какого-то абсурда происходящего. Мир вокруг казался декорацией к какому-то очень дорогому и очень тупому блокбастеру. Еще несколько часов назад я отбивалась от Киняева в Припяти и переживала, что реальность схлопнется раньше, чем я успею воспользоваться машиной инженера погибшего на станции в 1986-м. Потом мой разум переместился в 1956-й. Где я приняла, возможно, самое античеловечное решение в моей жизни. И сейчас я снова посреди радиоактивной пустыни, но уже в США. Ё-моё, я какой то межконтинентальный прыгун по по граблям. Непонятно, рыдать горькими слезами или ржать в голос. Мы даже не знали, в какой год нас выкинуло. Но соображения у меня были на этот счет. В прошлый раз нас выкинуло в исходный 2013-й. Скорее всего, сейчас — тоже. Видимо какой то жесткий временной коридор. Вопрос только куда мы попали? В какую реальность? Какой политический строй? Документы у нас были, но граждан Советского Союза. Насколько они актуальны здесь? И тут меня прошиб холодный пот. Я вспомнила про самое главное - прибор. Что с ним? Резко остановилась. Сергей, державший меня за руку и не ожидавший рывка, дернулся, налетел на меня. Его свободная рука мгновенно легла мне на талию, удерживая от падения. — Лер, ты чего? — удивленно спросил он, и я почувствовала его горячее, встревоженное дыхание у себя на шее. — Гоша, — я повернулась к Петрищеву, не выпуская руки Сергея. — Что с прибором? — А что с прибором? — вытаращился на меня парень. — Все с ним хорошо, вот он. Гоша чуть повернулся спиной, демонстрируя мне сумку на плече. У меня отлегло от сердца. Выдох вырвался сам собой. Я подошла к нему. Мы находились в радиоактивной зоне, прибор должен был зарядиться здесь. Надо было это проверить. Потянула молнию — металл холодный под пальцами — вытащила его из сумки. Включила. На табло горела надпись «Перемещение возможно». Отлично. Хоть что-то, если всё пойдет не так. Сергей вопросительно посмотрел на меня, нахмурился. Снова что-то обдумывал, я видела это по его чуть сведенным к переносице бровям. Снова перевела взгляд на прибор. На надпись – «Перемещение возможно». В голове вспыхнула идея — безумная, опасная, но на фоне всего остального бреда — вполне логичная. Мы вернулись в 2013-й, но не в свой. Но сначала надо было разобраться, в какую конкретно реальность нас занесло. По логике – в СССР – мы ничего не изменили и нас просто вернуло обратно, откуда мы переместились. А если нет? — Сережа, — медленно сказала я и посмотрела ему в глаза. — Кажется, я знаю, как вернуться домой. В нашу реальность, в нашу жизнь. Туда, где по утрам не нужно проверять, под каким флагом мы сегодня проснулись и в каком году. Он замер. Внимательно посмотрел на меня — изучающе, пытаясь понять. — Подробности будут? — Нам надо снова попасть в Припять, — выдохнула я. — Почему сразу не на Луну? — хмыкнул Горелов, стоявший чуть поодаль. В его иронии, при всей её топорности, был смысл. Говорить о Припяти, находясь в штате Мэриленд, посреди непонятного мира, было равносильно фантазии о межгалактическом перелете. Расстояние между нами и Чернобылем сейчас измерялось не милями, а целыми эпохами и политическими границами. — Леша, заткнись, а, — вдруг сказала Аня. — Достали уже твои тупые шутки. — А не пошла бы ты нахрен, Аня? — вызверился Горелов, на виске забилась жилка. Настя испуганно схватила его за рукав, пытаясь удержать. В воздухе отчетливо запахло скандалом — тем самым, изматывающим и бессмысленным, который вспыхивает, когда психика просто отказывается переваривать реальность. У любого бы поехала крыша от такой дозировки перемещений на квадратный сантиметр жизни. Пашка, до этого молча изучавший трещины на асфальте, резко сделал шаг вперед, вставая рядом с Аней. — Леха, извинись, — потребовал он. — А то что? — Лешка смотрел исподлобья, враждебно. Я невольно усмехнулась. Господи, какое дежавю... Припять. Наша первая поездка. Заброшенная школа. Пашка и Леха…И те же самые искры в глазах. Круг замкнулся. Только тогда я была зла, взвинчена и предпочитала не вмешиваться. Но сейчас... сейчас у меня просто не было времени на их подростковые разборки. — Давайте все успокоимся, — примирительно, но с долей стали в голосе, сказала я. Настя оттащила Лешку в сторону. Паша обнял Аню. — Нам нужно понять, что мы будем говорить в полиции, чтобы нас не закрыли как шпионов, — вдруг выдал Костенко, мгновенно переключая внимание на себя. Мысль была настолько отрезвляющей, что даже Горелов перестал сопеть. Сергей знал, о чем говорил. Он сам всю жизнь был по ту сторону стола — тем, кто «закрывает», кто задает неудобные вопросы и кто не верит в случайные совпадения. — И что нам говорить? — спросила я, поворачиваясь к нему. — С учетом того, что из всех присутствующих английский знаем только мы с Аней? Остальные на вопрос «Who are you?» ответят в лучшем случае «London is the capital of Great Britain». — Это не проблема, в нормальном ведомстве найдут переводчика, — спокойно отозвался Сергей, игнорируя мой сарказм. — Главное — синхронность. Мы должны выдавать одну и ту же легенду, максимально складную и труднопроверяемую на первый взгляд. — Что ты предлагаешь? — спросил Пашка, подходя ближе. Леха тоже подтянулся, понимая, что сейчас решается наше ближайшее будущее — либо койка в гостинице, либо нары в местном полицейском участке. Но тут нам не привыкать, да. — Предлагаю версию с заложниками в самолете, — Сергей дернул бровью и обвел нас взглядом профессионального игрока, который уже разложил карты. — Это объясняет всё: и наше появление здесь, и наш вид, и даже отсутствие билетов. — — Это как? — я посмотрела на него. — Если мы в реальности, откуда переместились, то по другую сторону океана — Советский Союз, — пояснил Сергей. — Об угоне самолета там знают. О похищении нескольких советских граждан — тоже. Скорее всего, нас ищут. Документы у нас есть. Предлагаю сильно не врать. Говорить, как было — очнулись в пустом самолете. Потом нас подбил американский перехватчик — об инциденте в воздухе не могут не знать. — А кто пилотировал самолет? — спросила я. — Никиты же нет с нами. — И хорошо, что нет, — покачал головой Сергей. — Никита — похоже, американский гражданин, возникло бы еще больше вопросов. Он помолчал, обдумывая детали. Я наблюдала, как работает его ум — видела по глазам, по тому, как дернулась мышца на скуле. Он просчитывал ходы быстрее, чем я успевала моргать. И потом продолжил: — Просто не знаем, кто вел самолет, и все. Видели перехватчик, почувствовали удар, потом самолет как-то сел в Зоне. Это легко проверить. А кто пилотировал, кто сажал самолет — не знаем. Пусть сами разбираются. Дальше — мародеры — тут вообще можно правду говорить. Все равно никто опровергнуть не сможет — там живых не осталось. Взяли их машину, но этот шедевр автопрома сдох в Ласби. Конец истории. Идея была проста и гениальна одновременно. Но я по его лицу видела, что его что-то беспокоит. — Сережа, — сказала я, — Ты что-то не договариваешь. Есть какая-то проблема? — Да, — он кивнул, его взгляд стал еще жестче. — Прибор. Мы можем его лишиться при первом же обыске. Американцы не любят непонятные железки в руках у «заложников». — Нет, — я замотала головой. — Этого точно нельзя допустить. Иначе шансов вернуться домой у нас просто нет. — Я понимаю, — Сергей дернул бровью. — Единственное, что мне приходит в голову — сказать, что это научная советская разработка. Он повернулся к Гоше и ткнул в него пальцем: — Твоя, Гоша. Ты — студент-инженер, это твоя курсовая работа. Скажем… — Костенко задумался. — Это экспериментальный полевой анализатор данных. Собственность Академии Наук СССР. Единственное, что нам удалось спасти из самолета. Помните, при посадке на самолет Никита оформлял группу как научную экспедицию. Прибор отдавать нельзя. И надо требовать немедленной связи с дипломатами. Гоша, это твой звездный час — закатывай истерику и требуй папу — секретаря московского ГорКома, как ты это блестяще делал в самолете. Гоша смутился, вспомнив самолет, но кивнул. Я посмотрела на Петрищева. Он так изменился за это время. Все изменились. Но зависели мы сейчас от него. Тут я услышала звук. Сначала не поняла, но потом сообразила — вертолет. Далекий гул, нарастающий над пустошью. Костенко задрал голову и посмотрел в небо, прикрыв глаза ладонью от солнца. — Военные. Теперь можете быть уверены, что скоро за нами приедут, — усмехнулся он. У меня слегка похолодело в животе. Я инстинктивно придвинулась к Сергею ближе. Он обнял меня за плечи, притянул к себе. — Сережа, а если Советского Союза нет? — вдруг пришла мне в голову предательская мысль. — Как тогда? — Тогда будем импровизировать, — Костенко дернул бровью. — Но я почти уверен, что он есть. — Откуда? — Станция взорвалась здесь, — пояснил он. Притянул меня к себе крепче. Я чувствовала его сердцебиение сквозь рубашку — частое, как и мое. — Все будет хорошо. — Ты так уверенно врешь, — протянула я, прижимаясь к нему. Уткнулась носом ему в грудь. Он рассмеялся — коротко, низко. Вибрация прошла по его груди, отозвалась во мне. А меня накрывала паника. Но рядом с ним — в его объятиях — было легче дышать. Вертолет сделал над нами круг, потом второй. Звук оглушительный, поднимающий пыль. — Ну всё, готовьтесь, — сказал Сергей и указал рукой на три крошечные черные точки на дороге, которые быстро приближались к нам. Он сжал мою руку. Я посмотрела на него — мне бы его спокойствие. Он выглядел собранным, уверенным. Как всегда. Точки приближались, и теперь уже стало понятно, что это черные внедорожники — сабурбаны. — А вот это уже интересно, — пробормотал Сергей. — Смотрите на щит на машинах. Я пригляделась, прищурившись от солнца: «US-USSR Nuclear Monitoring Group». Костенко был прав — мы снова попали в реальность СССР. — И что это значит? — спросила я, придвигаясь к нему ближе. — Это значит, что рядом есть советская военная база как минимум. И это здорово упрощает задачу. — Гоша, не подведи, — сказала я. — Дави папой-чиновником и не выпускай из рук прибор. — Да понял я, — отозвался Гоша. Сабурбаны затормозили одновременно, взметая облака серой пыли и гравия. Мелкие камни больно ударили по ногам. Гул двигателей заполнил пространство, перекрывая свист ветра. Двери распахнулись с тяжелым металлическим лязгом. Из первой машины выпрыгнул парень в американском камуфляже, привычном по фильмам, но на его плече красовался флаг Советского Союза рядом со звездами и полосами. Следом за ним, не спеша, вышел наш — в привычной «цифре», из-под которой виднелась тельняшка. Они выглядели как странные союзники, которые друг друга недолюбливают, но вынуждены работать вместе. — Don't move! Hands where I can see them! — рявкнул один из патрульных, вскидывая винтовку. — This is a restricted area. Who the hell are you? Его напарник, постарше, с усталым лицом, уже тянулся к рации. Сергей медленно поднял руки вверх и сказал, обращаясь к военному в советской форме: — Мы — граждане СССР. Наш самолет упал вчера в десяти милях отсюда! Сержант на секунду завис. Я внимательно смотрела на него. Про самолет он должен был знать. Возможно, про Гошу тоже. — Сержант Самойлов, сорок вторая отдельная бригада, — представился он и потребовал, — Документы. Повернулся к напарнику-американцу: — Carter, these look like they're from the hijacked plane that crashed in the Zone yesterday. (Картер, это, похоже, те, с угнанного самолета, который вчера упал в Зоне.) Тот кивнул и с любопытством оглядел нас. Мы достали советские паспорта. Передали их сержанту. Он взял их пачкой и начал внимательно изучать, один за другим, всматриваясь в фотографии, оглядывая нас, сличая с оригиналами. И тут внезапно выступил Гоша. — Моя фамилия — Петрищев, — слегка истеричным голосом громко сказал он. — Мой отец — секретарь Московского ГорКома. Мне надо срочно с ним связаться. Сержант поднял на него глаза. Взгляд военного стал тяжелым, он слегка прищурился, словно взвешивая на весах ценность этой информации и возможные проблемы, которые она сулила. — Мы доставим вас на нашу военную базу «Патаксент» в Лексингтоне и там разберемся, — наконец произнес он, и в его тоне промелькнула тень той самой дисциплинированной осторожности. — Это что? — он кивнул на сумку в руках Гоши. — Мы летели в научную экспедицию, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал официально и сухо. — Вы можете это проверить, это было заявлено в манифесте самолета. Это научное оборудование — собственность Академии Наук СССР. Мы несем за него ответственность. Единственное, что удалось спасти с самолета. Сержант кивнул, принимая объяснение, но документы нам не отдал. Забрал с собой, спрятав в нагрудный карман. Нас рассадили по машинам. Двери захлопнулись, отсекая шум ветра и рокот вертолета, который все еще кружил над шоссе. В салоне воцарилась тяжелая, стерильная тишина. Кожа сидений прохладная, гладкая. Запах машины — кондиционер, металл, что-то еще. Американский сержант завел двигатель, и тяжелый внедорожник мягко тронулся с места, увлекая за собой кавалькаду из остальных машин. Сержант Самойлов сидел на переднем сиденье, напряженно выпрямив спину. Он даже не пытался обернуться. Я сидела рядом с Сергеем на широком кожаном диване. Мое сердце колотилось где-то в горле, отзываясь пульсацией в висках. Вроде пока всё шло неплохо. Костенко сидел, откинувшись на спинку, внешне абсолютно спокойный. Он держал мою ладонь в своей — крепко, надежно переплетя пальцы. Его большой палец рисовал медленные круги по моей коже — успокаивающе, почти рассеянно, но я чувствовала, насколько он сосредоточен. Его лицо оставалось непроницаемым, маской, но я видела, как он едва заметно расслабил плечи, когда мы выехали на шоссе. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к проносящемуся за окном пейзажу: обгоревшие остовы американских закусочных, рекламные щиты с надписями и колючая проволока вдоль обочин. Я смотрела на него. Просто не могла оторваться. Ловила его профиль, освещенный жестким солнцем, пробивающимся сквозь тонированное стекло. Рассматривала знакомые до боли черты. На то, как он дышит — ровно, размеренно, спокойно. Живой. Три недели я жила с памятью о его смерти. Каждую секунду я помнила его безжизненное тело в моих руках. Глаза, глядящие в пустоту. А сейчас он сидел рядом. Теплый. Настоящий. Держал мою руку, и эта физическая связь была единственным, что удерживало меня от того, чтобы не закричать от происходящего. Я сделала это. Изменила прошлое. Спасла его. — Если повезет, — негромко произнес он, не поворачивая головы, — скоро улетим в Москву. — А если нет? — спросила я, понизив голос до шепота. — Тогда воспользуемся прибором, — он едва заметно усмехнулся одними уголками губ. — И испортим все еще больше, — я посмотрела на его отражение в стекле, которое наложилось на мертвый американский пейзаж. — Чем больше мы хотим все исправить, тем хуже выходит. Костенко снова усмехнулся. Но как-то невесело, с горечью человека, который слишком много знает о превратностях судьбы. Он наконец повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались темнее, глубже, чем обычно. Он притянул меня к себе за плечо и обнял, словно закрывая от всего этого странного мира. Я прижалась к нему всем телом — боком, устроив голову у него на плече. Вдохнула его запах — знакомый, родной. Почувствовала, как его губы коснулись моей макушки — легко, нежно. — Все будет хорошо, Лер. Мы вместе. Это главное. Да, он прав. Мы вместе. Он жив. Все наши живы. Это сейчас казалось единственной константой в рассыпающемся на куски времени. А с остальным... с остальным мы как-нибудь разберемся. Я закрыла глаза, позволяя себе просто быть. Чувствовать его тепло. Его близость. Слушать, как бьется его сердце — я слышала этот ритм прямо через тонкую ткань его рубашки. Ровный. Сильный. Живой. Рука его лежала на моей талии, пальцы чуть сжимали меня через ткань платья, словно проверяя, не исчезну ли я. Я накрыла его руку своей, переплела наши пальцы. Он сжал их в ответ. Внедорожник подпрыгнул на выбоине, и я увидела впереди, над горизонтом, огромные мачты радаров и серые ангары. Над главным въездом, подсвеченный прожекторами, лениво колыхался огромный красный флаг с серпом и молотом. — Мы на месте, — констатировал Костенко, не отпуская меня. — Сейчас главное — в суматохе не потерять прибор. Я подняла голову, посмотрела на него. Наши лица были близко — я видела каждую морщинку у глаз. — Сережа, — прошептала я. — М? — Спасибо, что ты здесь. Он нахмурился, не понимая: — Куда я денусь? Никуда. Он никуда не денется. Потому что я не дам ему умереть. Ни в одной реальности. Даже если мне придется перекроить всю карту мира и взорвать десяток станций к чертовой матери. Я наклонилась и поцеловала его — быстро, порывисто, с той нежностью, которая была со мной все эти три недели. Его губы ответили — теплые, знакомые, реальные. Когда я отстранилась, он смотрел на меня с легким удивлением и бесконечной нежностью в глазах. — Что это было? — Просто люблю тебя, — ответила я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. — И я тебя, — он коснулся моей щеки ладонью. — Больше жизни. Больше жизни. Да. Именно поэтому я пожертвовала чужой жизнью ради его. И, глядя в его живые глаза, я знала — я сделала бы это снова. Без колебаний. Машина плавно затормозила. Двери распахнулись. Нас ждали.