Часть 103

Машины затормозили у приземистого бетонного здания, над которым возвышался целый лес антенн. Как только дверь открылась, я увидела небольшую группу офицеров. Впереди стоял плотный мужчина в полевой форме с майорскими погонами. Лицо у него было красное, обветренное, с типичным выражением «начальника, у которого случилось ЧП». — Майор Решетников, комендант базы, — представился он, когда мы вышли. Его взгляд скользнул по нашим грязным курткам и остановился на Гоше. — Нам передали об угоне самолета. — Мне нужно позвонить отцу, — начал Гоша, выступая вперед. Он выглядел взвинченным, и это было нам на руку. — Я понимаю, — Решетников кивнул, сохраняя спокойствие профессионала. — Связь будет через час. Там сейчас глубокая ночь, но по линии МИДа уже идет запрос. — Неужели вы думаете, что мой отец сейчас спит? — нервно воскликнул Гоша, почти срываясь на крик. — После того, как узнал, что его сына похитили! Вы представляете, что он сделает, если я не выйду на связь немедленно? — Мы делаем всё возможное, — спокойно сказал майор, но в его глазах промелькнуло понятное желание поскорее закончить этот разговор. — Пока вас проводят. Вы сможете отдохнуть, помыться. Поесть. Ну понятно, хочет побыстрее сбыть с рук проблемных гражданских. Особенно, если один из них – сынок высокопоставленного московского чиновника. Но Гоша молодец. Я мельком взглянула на него. Ведет себя абсолютно правильно. — Вас разместят в гостевом блоке,  - сказал Решетников и повернулся к сержанту, - Самойлов, проводите гостей в гостевой блок штаба. И распорядитесь насчет обеда. Сержант Самойлов довел нас до конца длинного коридора, отделанного крашеными масляной краской панелями. Остановился у тяжелой двери, открыл её ключом. — Располагайтесь. Здесь две комнаты, туалет и душ в конце коридора по правую руку. Сейчас принесут полотенца и сменную одежду. Обед доставят через пятнадцать минут сюда. Он кивнул  нам и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Мы услышали, как в коридоре его тяжелые шаги. — Ну всё, — выдохнул Лешка, падая на застеленную казенным синим одеялом кровать. — Мы в безопасности. Ребята, мы у своих! Вы флаг видели? И поесть дадут, наконец. - Кто о чем, а Горелов о еде, - хмыкнула я, подходя к Сергею. Он притянул меня к себе спиной, обнял и уткнулся в волосы. Я чувствовала его тепло за спиной, дыхание на шее. Аня присела на край кровати, Пашка опустился рядом и обнял ее за плечо. Гоша осторожно поставил сумку с прибором на стол и сел рядом, сцепив руки на коленях. Настя прислонилась к стенке спиной, сложив руки на груди. - И что теперь? - спросила я у Сергея, чуть повернув к нему голову. - Теперь только ждать,  - коротко ответил он. *** Гошин папа подсуетился, и через пару дней мы летели дипломатическим бортом в Москву. В сопровождении сотрудника МИДа. Почти как тогда, с генералом Костенко. Я смотрела в иллюминатор на облака — белые, пушистые, бесконечные — и вспоминала тот полет. Комнату для персонала… Генерала… Его руки на моей коже… Его губы… Вздохнула. Сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони. Я была виновата перед Сергеем. Очень виновата. И он чувствовал это. Он всегда чувствовал. Может, не мою вину конкретно, но что-то точно. Раздались шаги по салону — мягкие, уверенные по ковровому покрытию. Я не повернула голову — и так знала, что это он. Узнала по походке, по дыханию. Костенко сел рядом — кресло качнулось под его весом, кожа скрипнула. Обнял за плечи. Его рука тяжелая, теплая на моем плече. — Лер, ты странная какая-то, — сказал он, мягко разворачивая меня к себе лицом. Пальцы легли на мой подбородок, заставляя смотреть на него. — Ничего не хочешь мне сказать? Я не хотела. Однозначно не хотела. Но частично придется все же рассказать. Чтобы не получилось как в прошлый раз. Идея снова что-то скрывать казалась мне паршивой, но я понимала: есть вещи, которые он знать не должен. Генерала и неделю в пентхаусе Киняева. На это даже намекать нельзя было ни при каких обстоятельствах. Потому что в своей ревности Сергей был слишком непредсказуем. Но он почувствует, это однозначно. Детектор лжи никуда не делся. Поэтому надо быть крайне осторожной в разговоре с ним. — Наверное, хочу, Сереж, — выдохнула я, отводя взгляд. — Но не знаю, с чего начать. И что говорить, — мысленно продолжила я. Например, рассказывать ли про генерала Костенко. Не про отношения со мной, разумеется, а в принципе, что он был в той реальности и что там он генерал. Я вздохнула. Так себе идея — слишком показывает, кем он мог бы стать. Если бы я не встретилась ему тогда в 1986-м. — Начни с начала, — подсказал Костенко, большой палец провел по моей скуле — нежно, успокаивающе. — Например, поясни, что это было у дома Мэттиссонов? Почему ты не дала спасти мать Клэр? Почему ты сказала, что ничего нельзя менять? — Сереж, разве это не очевидно? — я усмехнулась горько. — Чем больше мы влезаем, тем хуже получается. Мы уже столько всего натворили. Может, пора остановиться? — Но мы вернулись обратно в чужую реальность, — заметил Сергей, угол его рта дернулся. — Где мы никто. Конкретно, Лер, мы с тобой. Без вариантов. — Я понимаю, — я кивнула, наконец встретив его взгляд. — Поэтому и говорю, нам надо в Припять. И там вернуться обратно в 1986-й. И не дать ничего изменить. Если мы оставим события как есть — станция взорвется там. И, может быть, мы сможем вернуться обратно. Пусть и не в нашу исходную реальность, пусть с искажениями, но знакомую, привычную. — Пройти обратный путь, — он задумался. Провел рукой по бритой голове — нервно, рассеянно. Я видела, как напряглись мышцы на его руке. — Ты знаешь, что-то в этом есть. Может сработать. — Мы должны попробовать, — я прижалась к его груди, устроив голову на его плече. Вдохнула его запах — знакомый, родной. Почувствовала, как его рука легла мне на спину, погладила вдоль позвоночника. — Не можем же мы так вечно болтаться вне времени и пространства. — Мы попробуем, — пообещал Сергей. Губы коснулись моей макушки — легко, нежно. — Но вернемся к началу разговора. Этот план — это ведь совсем не то, что ты хотела мне сказать. Он слегка отстранил меня — руки легли на мои плечи, крепко, не отпуская — и посмотрел прямо в глаза. Ну конечно, он не успокоится, и соскочить с темы мне не удастся. Это было понятно с самого начала, зная его. Но я решила — а вдруг? Не вышло. Я собиралась с мыслями, облизнула пересохшие губы. И тут он мне сам помог. — Лер, скажи честно, — медленно спросил он, и голос его стал тише, серьезнее. — Ты снова перемещалась? Как тогда? И вернулась обратно? Я вытаращила на него глаза, сердце ухнуло вниз. Как он догадался? Он спокойно смотрел на меня, видел мою реакцию и только утверждался в своей правоте. Кивнул, уверенный в своих словах, и продолжил допрос: — Почему это случилось? Я не ответила на это, но выдавила из себя: — Откуда ты знаешь? — Ты изменилась буквально за несколько секунд. Там, в машине, — пояснил он, серьезно глядя на меня. Пальцы сжались на моих плечах сильнее. — И потом, все твои жесты, все твои действия просто кричат о том, что ты вернулась ко мне после расставания. Совсем как тогда. И твои слова, сказанные Пашке на его реплику «Он убьет ее». Конечно, блин, следователь в нем не засыпает никогда. Все фиксирует, все анализирует. Те слова вырвались случайно. Я думала, никто не заметил. Но, видимо, я все же отвыкла от него за три недели. Конечно, он заметил. Он всегда все замечает. И делает выводы. — Ты сказала «или его», — напряженно продолжал Сергей. В его голосе прозвучало что-то новое — страх? — Кого «его», Лера? Кого ты имела в виду? Он сделал паузу. Я видела, как дернулась его челюсть, как сжались губы. — Меня? — все же спросил он. Голос осип. — Меня где-то снова убили? Я смотрела на него, не в силах произнести это коротенькое «да». Потому что воспоминания захлестнули сплошным потоком. Его тело, падающее в окно. Звон битого стекла. Его мертвое лицо — бледное, неподвижное. Холодное тело в моих руках. Но он и так понял. Я видела это по его глазам — как расширились зрачки, как что-то внутри надломилось. Провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть все, что сейчас прозвучало. Хотя говорил в основном он сам. Потряс головой. Я видела, что он напряжен — пытается снова свыкнуться с этой мыслью. Плечи напряглись, поднялись. Дыхание стало глубже, тяжелее. — И как это произошло? — наконец спросил он. Голос ровный, но я слышала усилие, которое он прикладывал, чтобы держать себя в руках. Я надеялась, что он не задаст этого вопроса. Потому что это означало погрузиться в те страшные воспоминания снова. «…Мужик огляделся в поисках новой жертвы, грудь вздымалась. И увидел меня, сидящую на полу. Взгляд остановился, зафиксировался. Я попыталась встать, оперлась на руки, но ногу пронзила боль — острая, режущая. Он занёс топор. Лезвие над головой, руки напряжены. Я в ужасе смотрела на него, не в силах пошевелиться. Всё было как в замедленной киносъёмке — каждая деталь чёткая, каждый звук гулкий. Это конец. Он не промахнется. Сбоку метнулась тень — Сергей. Он сбил мужика с ног, врезался в него всем телом, но тот споткнулся, потерял равновесие, и они, сцепившись, вывалились в окно. Звон разбитого стекла, крики на улице…» И потом, когда я стояла на коленях перед его мертвым телом. И ощущение огромной, всепоглощающей, холодной пустоты. Я беспомощно посмотрела на него. Но по глазам видела — он непреклонен — он хотел знать подробности. Я сделала глубокий вдох. Воздух застрял в горле комом. Потом выдохнула — дрожащим выдохом: — Он хотел зарубить меня топором, — тихо, едва шевеля губами, сказала я. Голос дрогнул, сорвался. — Ты сбил его с ног, и вы оба вылетели в окно. Его лицо побледнело. Кровь отлила, оставив кожу восковой. Он рывком прижал меня к себе. С силой. Отчаянно. Так, что стало тяжело дышать, ребра заныли. Руки его обхватили меня — одна вокруг талии, вторая на затылке, пальцы зарылись в волосы. Он уткнулся лицом мне в шею, дыхание горячее на коже. Молчал. Перемалывал информацию. Я чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сбивчиво, прямо мне в грудь. Как напряжено его тело — каждый мускул натянут, как струна. Я тоже не говорила ничего. Внутри все тряслось. Обняла его в ответ — крепко, отчаянно. Руки скользнули под куртку, нашли его спину сквозь рубашку. Я чувствовала тепло его кожи, влажность от пота. Прижалась к нему сильнее, вдохнула его запах. Закрыла глаза. Живой. Он живой. Теплый. Дышит. Его сердце бьется. Я не знаю, сколько времени мы сидели так, слившись в единое целое. Минуту, две, десять? Время потеряло смысл. Где-то впереди разговаривали Пашка с Аней — тихо, приглушенно. Гудели двигатели самолета. За окном проплывали облака. Но для нас существовали только мы двое. Я не знаю, о чем думал он. А я просто успокаивалась в его руках, ощущала его тепло, его запах, его руки на моем теле. Его ладонь гладила меня по спине — медленно, методично, вверх-вниз. Успокаивающе. Или он успокаивал себя? Пальцы скользили по позвоночнику, останавливались на каждом позвонке. Вторая рука держала мой затылок, пальцы перебирали пряди волос. Я чувствовала каждое прикосновение — нежное, бережное. Мы летели в Москву, в чужую реальность. Вместе. Это было важно. Остальное — шум. — Лера, — наконец прошептал он мне в волосы. Голос хриплый, срывающийся. — Получается, ты спасла меня. Не вопрос. Утверждение. — Да, — так же тихо ответила я. — Ценой чужой жизни. Даже жизней. Я замерла. Он понял. Конечно, он понял. Он отстранился — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Руки остались на мне — одна на талии, вторая поднялась к моему лицу, ладонь легла на щеку. Большой палец провел по моей скуле, вытер слезу, о которой я не знала. — Я не могла потерять тебя снова, — прошептала я, глядя ему в глаза. Серые, с зелеными искрами. Родные. — Не смогла бы пережить это еще раз. — Знаю, — кивнул он. Наклонился, коснулся лбом моего лба. Мы дышали одним воздухом. — Я тоже не смог бы жить без тебя. Его голос дрогнул на последних словах. Он поцеловал меня. Медленно. Глубоко. Нежно. Губы его накрыли мои — мягкие, знакомые, теплые. Язык скользнул в мой рот — ласково, неспешно. Я ответила, притянула его ближе за шею. Поцелуй был не страстным. Он был… другим. Благодарным. Облегченным. Полным той нежности, которую мы не всегда показывали друг другу. Рука его на моей талии сжалась, притянула меня ближе. Я почти забралась к нему на колени — неудобно, в кресле самолета, но мне было все равно. Когда мы оторвались друг от друга, я тяжело дышала. Его дыхание тоже сбилось — быстрое, горячее на моих губах. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя мне в глаза. — Больше жизни. — И я тебя, — ответила я, проводя пальцами по его лицу. По щеке, по скуле, по губам. — Больше всего. Он поймал мою руку, поцеловал ладонь. Губы задержались на коже — теплые, влажные. Я устроилась у него на груди, голова на плече, рука на его сердце. Чувствовала, как оно бьется под ладонью — ровно, сильно. Живое. Не могла не слушать. Его рука обнимала меня за талию, держала крепко. Вторая гладила мою руку — медленно, рассеянно. Пальцы переплетались с моими, сжимали, отпускали, снова сжимали. — Что мы будем делать дальше? — спросила я тихо. — Доберемся до Москвы, — ответил он так же тихо. — Найдем способ попасть в Припять. Вернемся в 1986-й. И сделаем все правильно. — А потом? — Потом… — он помолчал. — Потом поженимся. Как обещал. Помнишь? Я подняла голову, посмотрела на него. Он смотрел на меня серьезно, без тени шутки. — Помню, — прошептала я. — В белом платье. Без куклы на капоте. — Именно, — усмехнулся он. — Если нам удастся выбраться из этого бардака — женимся. Официально. Чтобы все знали, что ты моя. — Я и так твоя, — возразила я. — Знаю, — он наклонился, поцеловал меня в кончик носа. — Но хочу, чтобы это было на бумаге. Чтобы ни у кого не было сомнений. Я улыбнулась — настоящей улыбкой, первой за долгое время. — Договорились. — Договорились, — подтвердил он. Мы снова устроились в креслах — я прижалась к нему, он обнял меня. Его рука лежала на моем бедре, пальцы медленно рисовали круги через ткань платья. Я закрыла глаза, слушая гул двигателей, биение его сердца, его дыхание. Чувствуя его тепло, его близость, его присутствие. Мы летели в неизвестность. В чужую реальность. Навстречу новым опасностям и испытаниям. Но мы были вместе.  И пока мы вместе — мы справимся со всем. Я чувствовала, как его пальцы продолжают гладить мое бедро — медленно, ритмично. Как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Как его сердце бьется у меня под ухом. — Сколько времени ты жила там…в той реальности после моей смерти? — внезапно нарушил он тишину. Голос тихий, но настойчивый. Понятно. Я рано расслабилась. Допрос продолжается. И мы подошли к минному полю. Я почувствовала, как напряглась — инстинктивно, мышцы свело. Его рука на моем бедре это уловила — пальцы дрогнули, сжались чуть сильнее. — Три недели, — тихо ответила я, не поднимая головы с его плеча. — Расскажешь? — спросил он. Не требовательно. Мягко. Но я слышала за этой мягкостью стальной стержень. НЕТ! — хотелось мне крикнуть. Но я понимала, что будет хуже. Он начнет додумывать сам. Искать несостыковки, изучать мое поведение, наблюдать мои реакции. Да и сам факт того, что я откажусь, вызовет в нем море подозрений. Но начну говорить — включится его детектор лжи, это неизбежно. И тогда будет еще хуже. — А что ты хочешь знать? — спросила я, чтобы протянуть время. Подняла голову, посмотрела на него. — Ты не хочешь говорить? — тут же зацепился он. Брови сдвинулись, в глазах вспыхнуло что-то — подозрение? Кто бы сомневался. — Нет, — я начала осторожно выкручиваться, отводя взгляд. — Просто больно вспоминать. Он выдохнул — тяжело, долго — и прижал меня к себе. Рука на моей спине погладила, успокаивая. Но вопрос не снялся. Он повис в воздухе и настойчиво требовал ответа. Я чувствовала напряжение в его теле. Оно передавалось мне — через прикосновения, через дыхание. — Почти сразу после… — тут я запнулась и сглотнула подступивший к горлу ком. Горло сжалось, слова застряли. — В общем, нас выбросило в 2013 год. В реальность, где авария произошла в Чернобыле. Кстати, мы встретили Клэр Мэттисон…Она нам очень помогла — связаться с посольством и все такое. Потом мы улетели в Москву. Но это была не наша реальность. Меня там не было, и ребят тоже — их убили младенцами. Догадайся кто? — Зона? — Почти, — я кивнула, чувствуя, как его подбородок касается моей макушки. — Киняев. Да, в той реальности был «Глобал Кинтек». А потом он снова захватил ребят. И мы снова поехали в эту кошмарную Припять. А вот дальше я не знала, что говорить. Сердце забилось быстрее — предательски. Я знала, что он это чувствует — мое сердцебиение передавалось ему через мою спину, прижатую к его груди. Но тут Сергей озадачил меня еще сильнее. — Если вас никого не было в той реальности. Если это была не наша реальность… Как ты поехала туда? Кто это мы? С кем? С Пашкой? Без документов? Где вы жили все это время? Блин. Конечно. Он видел несостыковки. Логические дыры величиной с мамонта. Он был следователем — это было у него в голове, как прошивка. — Нам очень помог один …чиновник, — выдохнула я, понимая, что тону. Пальцы сжались в кулаки на его груди, мяли ткань рубашки. — С документами… с жильем… И там… в Припяти тоже… — Помог спасти ребят от Киняева? — недоверчиво спросил Костенко. Голос изменился — стал жестче. — Чиновник? Это как? Понятно, что он насторожился. Он видел, на что способен Киняев. Блин, конечно, он сразу искал нестыковки в моем рассказе. У него мозг был заточен так работать. Нет, чтобы просто слушать. Проклятье! Я погладила его по руке — медленно, успокаивающе. Пальцы скользили по коже, чувствуя волоски, тепло. Что еще мне оставалось? Только манипулировать и врать. Снова я ходила по тонкому льду, который потрескивал подо мной. Теперь главное было самой не запутаться в показаниях. — Ну, в общем, не совсем чиновник, он военный…ФСБэшник… Сергей отстранился — резко, так что я чуть не потеряла равновесие. Взял меня за плечи, развернул к себе. Пристально посмотрел на меня. Прищурился, словно изучая меня под микроскопом. Я видела — не верит нихрена. Видела по глазам — серые стали почти черными. По тому, как сжались губы в тонкую линию. По напряжению в руках — пальцы впивались в мои плечи, почти больно. Но упорно продолжала, не зная, на что надеясь. На чудо, наверное. — И как вы спаслись от Киняева? — спросил он. Голос ровный. Слишком ровный. Опасно ровный. — А мы и не спаслись, — коротко ответила я, встречая его взгляд. — Просто воспользовалась машиной для разума…Я рассказывала тебе… Как тогда. И снова перенеслась сюда. Вот и всё. — Это все события за три недели? — насмешливо, но со сталью в голосе спросил Костенко. Я почувствовала, как холод пополз по позвоночнику. Он не верил. Совсем не верил. — Сереж, ну что ты меня пытаешь? — взмолилась я, вырываясь из его хватки. — Ну что тебе рассказать? Где жили, что ели? Что за подозрения? — Просто… Лер, — медленно начал он, и я видела, как он подбирает слова. Изучает мою реакцию на каждое. — Ты изменилась. Я хочу понять, что произошло. — А по-твоему, смерть любимого человека — это не достаточный повод измениться? — резко спросила я, и голос прозвучал громче, чем хотелось. — Мне и так больно об этом вспоминать, о том времени без тебя, но нет… ты хочешь докопаться до какой-то сути, которой нет! Получилось раздраженно. Даже грубо. Он дернулся, словно я его ударила. Отшатнулся. В глазах мелькнуло что-то — боль? Удивление? Он прав. Я изменилась. Я никогда раньше так с ним не разговаривала. Только когда мы ссорились. Мы сейчас ссорились? Да твою ж мать… Я не успела его обрести снова, как могу потерять. На этот раз из-за правды этих проклятых трех недель. Безвыходная ситуация. Он видит мою ложь — злится — понимает, что я что-то скрываю. Может додумать сам. Потом его феноменальная ревность и дальше по привычному кругу. Узнает правду про Киняева, и особенно про генерала — уйдет. Это неизбежно. Да… Одного моего признания про неделю жизни в пентхаузе будет достаточно для этого. Про генерала можно даже не упоминать. — Лер, почему ты злишься? — удивился он. Голос мягче. Он протянул руку, коснулся моей щеки. Я вздрогнула от прикосновения — непроизвольно. Слишком нежное после моих резких слов. — Я не злюсь, — соврала я снова, накрывая его руку своей. — Я устала. От всего устала. Мы опять летим непонятно в какую Москву. Что там с нами будет? Как мы попадем в долбанную Припять? Столько насущных вопросов, а ты пристал с тем, как я жила эти три недели. Ну ужасно жила, Сереж! С мыслями, что тебя больше нет. Как ты сам думаешь? И зачем ты заставляешь меня все это снова проходить? Голос сорвался на последних словах. Слезы подступили к глазам — настоящие на этот раз. От отчаяния. От страха потерять его. От лжи, которая жгла изнутри. Он прижал меня к себе — резко, отчаянно. Руки обхватили крепко, почти до боли. Уткнулся лицом в мои волосы, вдохнул. — Лер, прости. Прости меня, — прошептал он, и голос дрогнул. Его дыхание горячее на моей коже. Руки гладят по спине — судорожно, неровно. Я чувствую, как бьется его сердце — быстро, сбивчиво. Я выдохнула про себя — долго, облегченно. Манипуляция? Да… Я понимала это. Прекрасно понимала. Сыграла на его чувстве вины. На его желании защитить меня, не причинять боль. Но как сделать по-другому — не знала. Но прекрасно помнила, что однажды уже потеряла его из-за своих манипуляций. Я обняла его в ответ — крепко, отчаянно. Руки скользнули под куртку, нашли его спину сквозь рубашку. Прижалась всем телом, вдохнула его запах — знакомый, родной, успокаивающий. — Я тебя люблю, — прошептала я ему в грудь. Правда. Это была правда. — Так сильно люблю. Ты даже не представляешь. — Знаю, — ответил он, целуя меня в макушку. Раз. Другой. Третий. — И я тебя. Прости, что давил. Просто… просто хочу понять. Господи, если бы он знал. — Ты здесь. Живой. Рядом. Это все, что мне нужно, — сказала я, поднимая голову, глядя на него. Он посмотрел на меня долго — изучающе, пытаясь прочитать в моих глазах правду. Я держала взгляд, не отводя. Вкладывая в него всю свою любовь, всю боль, весь страх потери. Пусть видит это. Пусть это будет достаточно. Он вздохнул — тяжело, примиряясь. Наклонился, коснулся губами моего лба — нежно, бережно. — Хорошо, — прошептал он в мою кожу. — Не будем об этом. Не сейчас. Не сейчас. Значит, вернется к этому позже. Конечно, вернется. Распознал нестыковки и теперь вцепится намертво. Он не отступит. Это не в его характере. Но сейчас — сейчас я выиграла время. Может успею придумать что то более ли менее убедительное. Я снова устроилась у него на груди, голова на плече, рука на его сердце. Слушала, как оно бьется — ровнее теперь, спокойнее. Его рука легла на мою талию, обняла. Вторая гладила мою руку — медленно, рассеянно. Пальцы переплетались с моими, сжимали, отпускали. Мы замолчали. Тишина окутала нас — тяжелая, наполненная недосказанностью. Но в ней была и близость. И нежность. И любовь. Я закрыла глаза, чувствуя усталость — такую глубокую, до костей. От лжи. От страха. От трех недель без него. От всего. Его губы коснулись моих волос — легко, почти незаметно. Его рука продолжала гладить меня — по спине, по руке, по волосам. Медленно, ритмично, успокаивающе. Я слушала гул двигателей. Биение его сердца. Его дыхание. Чувствовала его тепло, его близость. И где-то на границе сна и яви я думала: солгала ему. Снова. Манипулировала им. Снова. Неужели мы обречены ходить по этому кругу вечно? Но его руки держали меня крепко. Его сердце билось у меня под ухом. Его губы касались моих волос. Пусть. Пусть я вру. Пусть манипулирую. Но он здесь. Живой. Рядом. Я не могу потерять его. Никогда. Ни за что больше. Даже если для этого придется лгать. Снова и снова. Потому что правда убьет нас. Я знала это. Чувствовала. А ложь… ложь дает нам шанс. — Сережа, — позвала я тихо, не открывая глаз. — Что? — Не отпускай меня. Его рука сжала меня крепче. Всем телом он обнял меня, прижал к себе. — Никогда, — пообещал он. — Обещаю. Я улыбнулась — грустно, устало. Обещания. Мы так любим их давать. Не зная, сможем ли сдержать. Но сейчас — сейчас мне нужно было в это верить. В его обещание. В нас. — Я тоже тебя никогда не отпущу, — прошептала я. — В любой реальности. — В любой, — согласился он, целуя меня в висок. Мы замолчали. Я чувствовала, как сон затягивает меня — тяжелый, как свинцовое одеяло. Последнее, что я ощутила, перед тем, как отрубилась полностью — его руки вокруг меня. Его сердцебиение. Его дыхание. Живой. Мой. Рядом. И это было единственное, что имело значение.