Часть 106

Несмотря на совсем перевернутую реальность, дорога до Припяти была до пугающего знакомой. Словно я смотрела старое кино, в котором кто-то старательно раскрасил серые кадры в яркие цвета. Единственное отличие — никаких КПП, пограничников, контроля. Просто асфальт, уходящий в ночь. Пашка сидел на пассажирском сиденье рядом с Никитой. Мы втроем на заднем. Аня была задумчива и смотрела в окно — профиль ее казался бледным в свете фонарей, пробегающих за стеклом. Пашка нервничал, это было заметно. Пальцы барабанили по коленям — нервно, отрывисто. Шея напряжена, плечи подняты. Он то и дело оборачивался назад, бросая взгляды на Аню. Костенко был спокоен, как танк. Я дремала у него на плече, он обнимал меня одной рукой — тяжелой, надежной. Рука лежала на моей талии, пальцы медленно поглаживали через ткань. Думал о чем-то своем. А я ни о чем конкретном не думала. Просто устала. Слишком много навалилось в последние недели. Слишком много впечатлений. Мозги кипели. Сможем ли мы осуществить задуманное? А если нет? Куда нас снова забросит? Мы уже так много вмешались, что шансов попасть именно в свою реальность у нас было крайне мало. Ну, пусть хоть какая-то похожая, где у меня есть родители, квартира, работа и подруга Светка. Где все привычно и понятно. Где мы наконец будем счастливы и, может, даже поженимся… И тогда… я стану Лерой Костенко? Звучало непривычно. Да и когда это еще будет. Если вообще будет. Мы остановились на заправке. Никита пошел платить, я решила размять ноги. Вышла из машины — воздух холодный, свежий ударил в лицо. Прошла по территории, огляделась. Неоновые вывески, запах бензина, гудение холодильников в магазине. Сергей вышел вслед за мной. Шаги его я услышала сразу — знакомая поступь. Подошел сзади, обнял, сцепил руки под моей грудью. Я прижалась к нему спиной, чувствуя его тепло сквозь куртку. — Не самая хорошая идея выходить из машины, — сказал он, целуя меня в шею. Губы теплые на холодной коже, дыхание щекочет. — Тут везде видеокамеры, а мы в бегах. Мурашки побежали по коже от его прикосновения. Я наклонила голову, давая ему лучший доступ к шее. — Пусть, — упрямо сказала я, прижимаясь к нему теснее, чувствуя его тело всей спиной. — Нам просто надо доехать до Припяти и переместиться. Всё. — План «Перехват», конечно, не объявляют мгновенно, — тихо отозвался Сергей, не разжимая рук. Губы скользнули выше, к уху. — Но наша фора – всего пара часов, пока полковник дает показания и пока они связывают нас с Никитой. Но ты права. Просто доехать. Я закрыла глаза, ощущая его тепло, его близость. Он рядом. Это главное. Его руки держат меня. Его сердце бьется у меня за спиной — я чувствую ритм сквозь одежду. Из здания заправки вышел Никита. Он прошел мимо нас к машине, едва заметно взглянув на Сергея. Взгляд его при этом остался ледяным — даже сквозь маску я видела презрение. Для него Костенко был неизбежным злом, прицепом к его сестре и источником всех его бед. Разные реальности — разное отношение. Пашка относился к Сергею совсем по-другому. Мы вернулись в салон. Внутри было наэлектризовано — воздух густой, тяжелый. Пашка на переднем сиденье снова обернулся назад. Он смотрел не на меня и не на Сергея. Его взгляд был прикован к Ане. Она сидела у другого окна, подперев голову рукой, и в полумраке салона её профиль казался совсем воздушным. Она и так-то выглядела как фея — светловолосая, тонкая, хрупкая. Даже и не скажешь, что под внешней легкостью — железный характер. Пашка ревновал — глупо, по-мальчишески. Я видела по тому, как сжались его челюсти, как напряглись руки. Он заметил, что между ними что-то происходит еще в квартире Никиты. Сложно было не заметить. Раньше Никита скрывал свои чувства. Но теперь, когда мы знали, кто он такой — это было бессмысленно. Интересно, рассказал бы он об этом, если бы знал, что мы встретимся снова? Господи, но слава богу, что встретились. Он был единственный в этой реальности, кто мог нам помочь. Как и генерал был единственный в той… Мысль обожгла. Я зажмурилась. Ирония-то какая. И парадокс. Времени, реальности, мультивселенной. Как же я вляпалась-то во все это? Господи, жила ведь себе спокойно… Работала…Замуж за Вадима собиралась… Нет уж, пусть лучше так. Я положила ладонь на руку Сергея, обнимающую меня. Накрыла, переплела пальцы. Пусть чужие реальности, но с ним. Только с ним. Тогда не важно, какая реальность. Но хотелось бы попасть обратно в свою. — Долго ещё? — нервно спросил Пашка, когда мы выехали обратно на трассу. Голос напряженный, срывающийся. — Часа четыре, если не прижмут на въезде в область, — ответил Никита, вцепляясь в руль.  — Дороги пустые, но ГАИшники любят стоять на развилках. Ничего не меняется,  - усмехнулась я про себя. Ни там, ни в этой советской действительности. Гаишники везде одинаковые. Машина неслась сквозь ночь. Пейзаж за окном был до странного нормальным: указатели на города, работающие придорожные кафе. Желтые огни в темноте. — Сережа, — позвала я шепотом, чувствуя, как тревога всё-таки пробирается под кожу. Холодок по позвоночнику, мурашки на руках. — А если мы вернемся... а там всё по-другому? Если нас там нет? Он крепче сжал мое плечо. Пальцы впились в кожу — это заземляло. — Мы есть, Лер. В любой реальности мы — это мы. — Костенко прав, — вдруг подал голос Никита, не отрывая взгляда от дороги. Голос через модулятор прозвучал неожиданно глубоко, с металлическим эхом. — Изменения касаются декораций. Но люди... люди остаются теми же сволочами или героями. Сергей напрягся рядом со мной — я почувствовала это всем телом. Мышцы стали жесткими, дыхание изменилось. Но он промолчал. Просто уткнул лицо мне в волосы, вдохнул. Я слышала, как он тихо выдохнул — долго, напряженно. — В этой реальности, советской, — заметила я, — Костенко герой. — А это не моя реальность, Лера, — ответил Никита. Я почувствовала горечь даже через модулятор. Руки его сжали руль сильнее. — Вот и Сергей — человек не из твоей реальности, — отрезала я. — Уверена? — глухо спросил он. — Может, напомнить, при каких обстоятельствах вы встретились? — Ты-то откуда знаешь? — нахмурилась я и посмотрела на Пашку. Он быстро отвернулся и уставился в окно, как будто там было на что смотреть. Плечи напряглись. Я поняла — точно он рассказал. — Твой Сергей — такой же отморозок, Лера, — продолжал Никита, проигнорировав мой вопрос. Голос стал жестче, злее. — Циничный, беспринципный и опасный. Разница лишь в том, что в твоей реальности у него есть ты. Это поменяло его мотивы с общечеловеческих на шкурные. Но это не делает его хорошим человеком. И уж точно не делает героем. В моих глазах он всегда будет тем, кто расстрелял моих друзей. Жестоко и безжалостно. Он убийца, Лера. И он им останется. Неважно, в какой реальности — это его суть. Воздух в салоне стал ледяным. Я почувствовала, как тело Сергея превратилось в камень рядом со мной. Дыхание остановилось. Рука на моей талии сжалась еще сильнее. Я снова вспомнила генерала. Он был такой же, как Сергей — характер, жесты, эмоции. Но убийцей он не был… Наверное… Нет. Не надо думать о нем. Не сейчас. — А тебе не кажется, Никита, что на всё это можно посмотреть с разных сторон, чтобы поискать виноватого? — я повысила голос, чувствуя, как закипает внутри. — Например, начать с тебя — это ведь ты впустил в дом незнакомого человека и позволил ему украсть деньги. С этого ведь все началось? У тебя, у нас… Пашка повернулся ко мне — резко, глаза широко раскрыты. Никита тяжело посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Даже сквозь маску я видела его взгляд — жесткий, холодный. Глаза одинаковые, а посыл разный. — Но план-то разработал Костенко, — хмуро ответил Никита, переводя глаза обратно на дорогу. Сергей выдохнул. Я чувствовала его ярость — подавленную, сжатую внутри, но готовую вырваться. Воздух в машине, казалось, сгустился до вязкого состояния. — Костенко, да, — я кивнула, не споря. — Но мы продолжим. Давай искать виноватых дальше. Например — Аня. Антонова резко обернулась, с недоумением глядя на меня. Глаза широко раскрыты, губы приоткрыты. Пашка тоже уставился в обалдении. — А Аня-то при чем? — взорвался Никита. — Да при всем! — я повысила голос. Они не видели очевидного. — Именно она, угнав мою машину, рванула в Припять и переместилась первый раз. Именно с нее все началось. Она начала все менять в прошлом — спасать эту девочку - Лену. И наша реальность начала искажаться. Аня смотрела на меня с ужасом. Лицо побледнело, руки задрожали. — Лер, ты о чем? — Я не конкретно о тебе, Аня, — ответила я. — А о тех твоих версиях, из моей реальности и реальности Никиты. Никита молчал. Пашка тоже. Тишина давила. — Если бы Аня не полезла в прошлое — мы бы не изменили его для Костенко. Он бы не сел в тюрьму, а стал генералом… Тут я притормозила и заткнулась. Сказала слишком много. Да ё-моё… Рука Сергея на моей талии дернулась. Он повернул меня к себе — рывком, так что я чуть не потеряла равновесие. Смотрел мне в глаза — пристально, изучающе. В его взгляде был вопрос. И подозрение. Пашка пристально посмотрел на меня — напряженно, с прищуром. Понял, что я проговорилась и теперь ждал, как выкручусь, паршивец. — Наверное, стал бы… — неуверенно добавила я, чувствуя, как горло пересохло. — С его-то амбициями. Вспомните капитана в 1986-м. Я намеренно напомнила про молодого Костенко, зная, что сейчас он переключится в режим — ревнивый собственник. Его молодая версия всегда вызывала в нем ревность. А его необходимо было переключить сейчас с той информации, которую я так опрометчиво ляпнула. Сергей дернул челюстью — я видела, как напряглись мышцы. Глаза потемнели. Пошла знакомая реакция. Но он не отпустил меня. Держал крепко, почти до боли. Я посмотрела на Пашку. Он выдохнул и откинулся на спинку сидения. Кризис миновал. Но рука Сергея не расслабилась. Твою ж мать…               — Так что, Никита, — я старалась, чтобы голос звучал уверенно, — не тебе говорить про то, кто в этой ситуации виноват. — Ты все время его защищаешь, — раздраженно бросил Никита. — Все время забываю, что ты юрист. Тебе похрен, виноват он или нет. Тут он был прав. Мне было абсолютно похрен. Но не потому, что я беспринципный юрист. А потому что я любила его. Я выбрала его. И готова была защищать свой выбор перед кем угодно. В любой реальности. Я посмотрела на сумку с прибором, стоявшую у моих ног. Тяжелый металл, холодная технология, способная перекроить историю. В голове всплыла картинка, увиденная тогда, под ректором, рядом с машиной Сорокина: я в белом платье, Сергей рядом... Лера Костенко. Красиво. Правильно. Охрененно правильно. Ради этого можно было сжечь хоть десяток идеальных миров. В машине повисла тишина — тяжелая, давящая. Я снова привалилась к плечу Сергея. Его рука обняла меня, но в объятии не было нежности. Было обладание. И подозрение. Я закрыла глаза. Перед глазами плыли цифры, статьи УК и обрывки воспоминаний из Америки, из той Москвы. Пентхауз Киняева… Больница… Тот Сергей… Я тряхнула головой и открыла глаза. Вот не надо сейчас про того… Посмотрела в окно. Уже светало — небо серое, рассвет пробивался сквозь тучи. Пашка на переднем сиденье то и дело елозил, бросая короткие взгляды на Никиту. Потом на Аню. Потом снова на Никиту. Ревность читалась в каждом движении. Тот вел машину молча, вцепившись в руль руками в перчатках. Из-под глубокого капюшона тускло отсвечивал край серой маски, под которой — месиво из шрамов и голос, который теперь умеет звучать только как скрежет металла по стеклу. Я понимала его тоже. В конце концов, он был моим братом, как бы странно это ни звучало. Сергей рядом со мной снова был спокоен — той абсолютной, граничащей с безразличием тишиной, которая всегда меня и пугала, и спасала одновременно. Я дремала у него на плече, чувствуя, как его рука привычно и собственнически обнимает меня за талию. Пальцы медленно поглаживали — рассеянно, но настойчиво. Как бы говоря: моя. Приступ ревности, он, похоже, пережил. И  про генерала забыл. Наверное. Странно всё это. Пару недель назад я думала, что потеряла его навсегда. А теперь я еду с ним в пикапе, который ведет мой брат, который сейчас старше меня на 20 лет, чтобы снова устроить самую масштабную катастрофу века. Мозги кипели. Прагматик внутри меня тихо шептал, что шансов попасть именно в «свой» 2013-й — один на миллион. Что, скорее всего, нас выкинет в какую-нибудь очередную вариацию, где все снова будет по-другому. Но я гнала эти мысли. Мне нужно было во что-то верить, иначе я бы просто вышла из машины прямо на ходу. Усилием воли я переключила мысли. «Лера Костенко»... Я пробовала это имя, мысленно примеряя его на себя. Звучало как приговор и как награда одновременно. Зная его патологическую ревность, собственничество и его склонность к тотальному контролю. Вздохнула. Все равно это звучало чертовски правильно. Но вот когда это еще будет? И будет ли? Закрыла глаза. Нам просто надо доехать до этого чертового города и нажать на кнопку. Всё. «Я просто хочу домой», — пульсировало в висках. Впереди была Припять. И я знала, что как только мы там окажемся — всё, что я строила в своей голове, может разлететься в пыль. Но рука Сергея, крепко сжимающая мою ладонь, пока была весомее всех страхов. Я не заметила, как задремала. И проснулась от того, что Пашка что-то тихо спросил у Никиты. Я не расслышала что, но звук его голоса вывел меня из состояния тревожного сна. За окном поплыли знакомые перелески. Я смотрела на дорожные указатели, и внутри всё сжималось. Мы почти доехали. Пока что всё складывалось пугающе удачно: нас не прижали на трассе, а Костенко с Никитой до сих пор не вцепились друг другу в горло. Это уже можно было считать маленьким чудом. В салоне было тихо, только приглушенно урчал мотор. Пашка снова обернулся, бросая взгляд на Аню, которая о чем-то тихо спросила Никиту, наклонившись к его сидению и тронув его за плечо. Руки брата сжались в кулаки. «Глупость какая», — подумала я, прикрыв глаза. Пашка ревнует к самому себе, не понимая очевидного: эта Аня — не его. Она другая — самостоятельная, решительная, с той самой холодной головой, которая позволяет ей не сойти с ума в этом пикапе. Она никогда не смогла бы долго быть с моим Пашкой. Ему нужна та — его Аня — дочка Антонова, овца с придурью — та, на фоне которой он может чувствовать себя героем. А не девочка-сирота, прошедшая детский дом. Я никогда не любила Аню из своей реальности, хотя бы за то, что тогда у нее хватило мозгов угнать мою машину и бросить нас всех на произвол судьбы. Именно благодаря ей нас чуть не расстреляли отморозки — охотники. Она раздражала меня всем — своей глупостью, способностью лезть туда, куда не надо, настырной тягой вляпываться в неприятности и тащить туда нас. А потом беспомощно хлопать глазами и смотреть на моего брата так, что он терял остатки своего, и без того скудного, разума и готов был на любую дичь ради нее. Но надо признать: она подходила Пашке идеально. Точно так же, как мне подходил мой Сергей. Именно этот. Не тот властный генерал ФСБ в дорогом костюме, который укрывал меня пледом в своем кабинете и знал, что я люблю чай с молоком… Мысль оборвалась, как будто я наткнулась на оголенный провод. Я выдохнула — резко, болезненно. Генерал. И все, что связано с ним… Ночь в его квартире… Рабочий кабинет перед поездкой в Припять. Его руки, его губы, его дыхание на моей коже… Меня обдало жаром, а потом сразу ледяным потом. Сердце забилось быстрее — предательски. Нельзя было думать об этом. Но мысли лезли настырно, поднимая со дна души чувство вины и желание оправдаться хотя бы перед самой собой. Физически — это был тот же самый Сергей. Те же руки, тот же голос, та же тяжелая харизма. Но по факту — нет. Это был чужой человек с лицом моего мужчины. И осознание этой «технической измены» грызло меня каждый раз, когда я закрывала глаза. Я чувствовала себя виноватой, хотя юридически состава преступления вроде как и не было. Сергей рядом со мной мгновенно насторожился. Он всегда чувствовал мое состояние, как опытная гончая чувствует след. Его встроенный детектор не выключался никогда, и сейчас явно вовсю замигал красными лампочками. Его рука на моей талии чуть напряглась. Пальцы вдавились в кожу — крепче, настойчивее. — О ком ты думаешь? — негромко спросил он. Его голос был спокойным, но я знала: в этом спокойствии скрыт сигнал с его детектора лжи. Началось, - подумала я с досадой. — О тебе, — быстро ответила я, не открывая глаз. И ведь почти не соврала. Я действительно думала о нем. Просто о другой его версии. Он тихо усмехнулся, и эта вибрация его груди была самым реальным, что случилось со мной за весь день. Но в усмешке не было веселья. Было непонимание. И злость. Я физически ощутила, как по салону пробежал холодок. Сергей не дурак. И он знал меня слишком хорошо. Он почувствовал, что в моем ответе есть двойное дно, и эта ложь — такая мелкая и такая огромная — повисла между нами. Его рука на моей талии сжалась еще крепче — до боли. Я вздрогнула, но не отстранилась. Меня накрыло раздражение вперемешку с виной. Какого черта всё так сложно? Почему нельзя просто вернуться домой и всё забыть? — Мы въезжаем в черту города, — подал голос Никита. Его механический тембр разрезал тишину, как взрыв. Я вздрогнула, выпрямилась, стараясь согнать с лица остатки смятения. Впереди из предрассветных сумерек начали проступать контуры многоэтажек. Это была Припять — живая, освещенная редкими огнями, пахнущая обычным городом, а не смертью. — Почти на месте, — выдохнул Пашка. Голос дрогнул. Я посмотрела на профиль Сергея. Он смотрел вперед, на дорогу, и его лицо было непроницаемой маской. Но я видела напряжение — в том, как сжалась челюсть, как побелели костяшки на руке, держащей меня. Он чувствовал мою ложь, я знала это. И это напряжение грызло меня сильнее, чем страх перед предстоящим. Мы ехали спасать наше будущее, но я всё чаще ловила себя на мысли: а не слишком ли много я уже натворила, чтобы в этом будущем просто быть счастливой? — Лер, — тихо произнес Сергей, не поворачивая головы. Голос низкий, хриплый. — Чтобы там ни было... в Припяти. Просто будь рядом. В его голосе проскользнула такая непривычная для него уязвимость, что у меня перехватило горло. Я кивнула, сжимая его ладонь — крепко, отчаянно. — Сереж, я всегда рядом. В любой реальности, — ответила твердо, глядя ему в глаза. — Только с тобой. Без вариантов. Он посмотрел на меня — долго, изучающе. Потом наклонился и поцеловал — резко, жестко, почти болезненно. Губы прижались к моим — требовательно, собственнически. Язык вторгся в мой рот — настойчиво, не прося разрешения. Я ответила, притянула его ближе за шею. Поцелуй был отчаянным, полным страха и обладания. Когда мы оторвались друг от друга, я тяжело дышала. Его глаза были темными, почти зелеными. — Моя, — прошептал он, касаясь лбом моего лба. — Только моя. В любой чертовой реальности. — Твоя, — подтвердила я, и это была правда. — Всегда. Пусть я и думала о генерале. Пусть чувствовала вину. Но это был он. Мой Сергей. И я выбрала его. Снова и снова. «Домой. Нам просто нужно попасть домой», — повторяла я про себя, как мантру, стараясь не смотреть на маску Никиты в зеркале. Его взгляд был тяжелым. Презрительным. Но я не отвела глаз. Пусть ненавидит. Пусть считает Сергея убийцей. Мне все равно.