Часть 108

Я на несколько секунд ослепла и свалилась в воду. Почти ожидаемо — как в идиотском сне, который повторяется снова и снова. Но не успела глотнуть воздуха. С головой ушла под воду. Холод обжег кожу — резкий, злой, выбивающий воздух из легких. В груди сжало, как тисками, и я в панике забила руками в воде. Пальцы хватали пустоту, вода давила на уши, в нос полезла хлорка. Ё-моё, опять! Почувствовала руки Сергея, которые вытаскивали меня на поверхность — сильные, уверенные, хватка железная. Наконец я вдохнула воздух — жадно, со всхлипом и закашлялась. Мокрые волосы прилипли к лицу, лезли в рот, в глаза. Твою ж мать… мы снова плавали в этом чертовом бассейне. В который уже раз? В третий? Может, я уже давно сошла с ума, и все это — галлюцинации в психушке? Сергей подплыл со мной к бортику. Я не стала дожидаться, пока он меня вытащит, подтянулась сама — руки дрожали, мышцы горели, но плавать в этом чертовом бассейне я больше не могла. Он помог, подхватив под мышки — ладони горячие даже через мокрую одежду. Рядом с фырканьем выбирался Пашка. — Дежавю, — протянул он, тяжело дыша. Вода стекала с него ручьями, образуя лужу на кафеле. Я привалилась к Сергею, ноги дрожали — не от холода, от напряжения. От того, что все нервы натянуты до предела. Он обнял меня за талию и прижал к себе — крепко, властно, будто боялся, что я утону или исчезну. Снова вода стекала с нас ручьями, капала с волос на пол, хлюпала в кроссовках. — Все получилось! — воскликнул Пашка, расплываясь в улыбке. — Мы в прошлом! Да, все получилось. Не совсем гладко, но… И тут меня пронзила мысль — острая, как нож под ребра. Я перегнулась через бортик и посмотрела в воду. На дне валялся прибор для перемещения. — Зашибись, — простонала я, чувствуя, как внутри всё проваливается. — Мы снова его утопили! Да как так-то? — Да ладно тебе, Лерка! — почти весело сказал Пашка, отжимая воду из куртки. — Че ты расстроилась-то? Он свою работу сделал. А обратно нас и так выкинет. — Паш, ты идиот? — прошипела я, поднимая на него глаза. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Куда нас выкинет? Ты знаешь? И я не знаю. Но теперь второго шанса у нас просто нет! Вообще! — Лер, ладно, успокойся, — примирительно сказал Сергей за моей спиной. Его рука легла на мое плечо — тяжелая, успокаивающая. — Успокойся, Сережа??? — вот тут меня понесло. Голос сорвался на крик. — Да как тут успокоиться? Мы даже не знаем, куда нас выкинуло! Какой день, какой год?! — Судя по тому, что бассейн цел — нас выкинуло до аварии на станции, — спокойно сказал он. Его пальцы мягко сжали мое плечо. — Да? А если это 1985-й? Как тебе такой расклад? Что мы сможем сделать? — Раньше всегда было 25 апреля 1986-го, — пробубнил Пашка, ежась от холода. — Не всегда! — выкрикнула я. И осеклась. Заткнулась. Увидела, как Костенко заинтересованно прищурился и уставился на меня с подозрением — взгляд острый, как скальпель. Я выдохнула. Воздух с шумом вылетел из легких. Вовремя остановилась. Почти. Молодец, Лера, давай, блин, болтай больше. Так и до генерала с Киняевым договоришься. И тут дверь в раздевалку скрипнула — звук резкий, противный — и в помещение зашла уже знакомая уборщица. В синем халате. С ведром и шваброй в руках. Я застонала почти в голос. Зашибись у нас День Сурка. — Вы что это тут делаете... — ошарашенно начала она знакомую уже фразу. «Окаянные…» — добавила я мысленно. — ...окаянные? — сказала она, грозно приближаясь к нам. При виде этой тетки со шваброй меня даже слегка отпустило. Напряжение спало. Я теперь точно знала, что мы попали в 25 апреля 1986 года. За несколько часов до аварии на станции. Это внушало немного оптимизма. Что еще не все потеряно. Пока что. Я даже с некоторым любопытством посмотрела на Сергея. Как он теперь будет выкручиваться? — Спокойно, мать, мы уже уходим, — ровным голосом ответил Костенко. Про КГБ молчал — удостоверения у него больше не было. Только мокрая одежда и измученный вид. И феноменальная самоуверенность. Он взял меня под руку и потянул к выходу — пальцы обхватили локоть крепко, не больно, но настойчиво. — Я сейчас милицию вызову! — пригрозила женщина, потрясая шваброй. — Не надо милицию, — я подняла ладони, пятясь назад. Мокрые кроссовки хлюпали на кафеле. — Мы уходим уже. Пашка, идем. Мы быстро пошли к двери, тетка шла за нами, гремя ведром. Что-то бормотала себе под нос про милицию и хулиганов. Петляя по знакомым уже коридорам, почти выбежали из здания. Вечерний воздух Припяти 1986-го ударил в лицо сыростью и запахом цветущих садов — яблони, вишни, сирень. После стерильного, неонового 2013-го этот город казался тусклым, серым, но до боли настоящим. И живым. Пока что. На крыльце мы замерли. Одежда была тяжелой, ледяная вода из бассейна пропитала всё до белья — джинсы липли к ногам, куртка давила на плечи, футболка прилипла к телу как вторая кожа. Несмотря на то, что было достаточно тепло, ветер конца апреля не щадил — я почувствовала, как зубы начинают выбивать дробь. — Нам надо обсохнуть, — Сергей огляделся, — В таком виде мы как три мишени. Любой патруль нас примет за диверсантов. Рядом атомная станция. — Снова к тебе домой? — Пашка обхватил себя руками, его трясло крупной дрожью. — Да, — кивнул Сергей. — Прямо сейчас я образца 86-го года ломаю голову в своем кабинете в Управлении КГБ над вопросом, куда вы подевались. Квартира пустая. — Шикарно, — я нервно усмехнулась, выжимая подол куртки. Вода полилась на асфальт. — Пойдемте быстрее, иначе я околею тут на ветру. Сергей проигнорировал мой сарказм, просто прижал к себе плотнее — рука легла на талию, притянула к боку. Я почувствовала тепло его тела — живое, настоящее, обжигающее даже через мокрую ткань. — Идем дворами. Главное — не светиться. Мы двинулись быстрым шагом, стараясь держаться там, где не было освещения. Город жил своей обычной, последней спокойной ночью. В окнах горел мягкий желтый свет, где-то на балконе курили — я видела тлеющий огонек в темноте, — слышался смех и звуки радио. Люди готовились к выходным, строили планы. Они не знали, что завтра для этого города не наступит никогда. — Смотрите, — Пашка кивнул на дорогу. Мимо нас медленно проехала «тройка» ГАИ — белая, с синей полосой. Сергей резким движением вжал меня в стену дома — спиной к холодному кирпичу, своим телом загораживая от дороги. Его грудь прижалась к моей, я чувствовала каждый его вдох. Сердце колотилось в горле — громко, панически, как отбойный молоток. — Та тетка... — прошептала я, когда машина скрылась за поворотом. — Она точно позвонила. У нее это на лице было написано — что она сдаст нас милиции. Машина проехала мимо. Сергей отстранился от меня, взял за руку — пальцы переплелись с моими, теплые и знакомые — и мы зашагали дальше. — Почти пришли, — Сергей ускорил шаг. — Еще совсем немного. Это я и так знала. Я перемещалась в этот чертов 1986-й в два раза больше, чем они. И уж точно помнила, где жил Сергей. Нашла же я его квартиру тогда, в 1985-м. Как же давно это было. Целую жизнь назад. Но Зона не собиралась отпускать нас так просто. Когда до нужного подъезда оставалось метров пятьдесят, из-за угла, ослепляя нас фарами, выкатил ярко-желтый «УАЗик» с синей полосой и мигалкой. Сирена не выла, но звук мотора в тишине двора прозвучал как приговор. Да ё-моё! — мысленно выругалась я. — Стоять на месте! — крикнули из машины. Двери распахнулись. Двое сержантов в серо-синей форме с портупеями выскочили на асфальт, на ходу расстегивая кобуры. — Приплыли, — выдохнул Пашка, поднимая руки. — Твою ж мать!.. — простонала я. Руки сами поднялись вверх — рефлекс, выработанный за месяц этого безумия. — Лер, молчи, — быстро бросил Сергей. Его голос был тихим, но в нем звучала сталь. Он шагнул вперед, расправив плечи — осанка военная, уверенная, властная. — Товарищ сержант, в чем дело? — Из городского бассейна поступил сигнал, — один из милиционеров, молодой парень с круглым лицом, подошел ближе. — Трое хулиганов устроили дебош, проникли в закрытое помещение. И вид у вас... вы откуда такие мокрые? С моста прыгали? Документы! Документов у нас не было. Никаких. Советские паспорта остались у КГБэшников в 2013-м. — Да что ты с ними церемонишься, — сказал второй, постарше, с седыми усами. — Сажай в машину и поехали в отделение, там разберемся. Тем более что документов у них нет. Я посмотрела на Сергея. В его глазах промелькнула тень — хищная, опасная. Он мог бы уложить их обоих за пять секунд. Я видела, как напряглись мышцы под мокрой одеждой, как сжались кулаки. Но это бы значило поднять на ноги всю милицию города за несколько часов до аварии. — Идем, — тихо сказал он нам. Пальцы разжались. — Выбора нет. Нас грубо затолкали в заднее отделение УАЗика с двумя лавками вдоль бортов. Дверь захлопнулась с лязгом — звук гулкий, окончательный. Я села на лавку рядом с Сергеем и откинулась спиной на металлический борт машины — холодный, жесткий, ребристый. Внутри УАЗа пахло табаком, дешевым бензином, старым кожзамом сидений и пылью. Из раритетной радиостанции раздавался тихий треск и шипение. Голоса диспетчеров из дежурной части звучали глухо и неразборчиво, с металлическим оттенком. Машина подпрыгивала на высоких бордюрах, срезая путь через дворы. Меня подбрасывало на лавке, плечо било о борт. — Ну вот, — Пашка фыркнул в темноте машины. — Снова в камеру. Лер, а который час? — Половина восьмого, — ответила я, взглянув на часы. Циферблат светился в темноте зеленоватым. — До взрыва — шесть часов. — А во сколько нас выкинет? — спросил брат. — Этот прибор рассчитан на четыре часа, — прислонившись затылком к машине, сказал Сергей. — Значит, за три часа до аварии. — И нам здесь тоже почти три часа еще, — сказала я. — А куда нас везут? — не унимался брат. — А для тебя есть какая-то разница? — я усмехнулась в темноте. — Если в КГБ, то хреново, — серьезно ответил Пашка. Голос дрогнул. — Три часа еще надо как-то продержаться. Вдруг тебе молодому, — он повернулся к Сергею, — взбредет в голову пытать кого-то. Я посмотрела на Сергея. Такая идея ему в голову пришла тогда, да. Сыворотку правды же Горелову колол. Так что тот, моложой вполне способен на такое. Он мрачно ответил на мой взгляд — в полумраке машины его лицо казалось высеченным из камня. Но ничего не сказал. Да и что тут скажешь? — Нас везут в отделение милиции, — сказал он глухо. — А оттуда, возможно, повезут в КГБ. Твою ж мать…Когда же это все закончится? Нас действительно привезли к местному отделению милиции и закрыли в камере. Я села на лавку — жесткую, холодную, покрашенную свежей краской. Сергей опустился рядом со мной — так близко, что наши бедра соприкасались. Пашка стоял у решетки, вцепившись в прутья побелевшими пальцами. Зашибись просто — в любой реальности, в любом времени — один сценарий: мы в обезьяннике, и до аварии совсем чуть-чуть. — Сереж, — протянула я, не глядя на него. — Как думаешь, куда нас выкинет? Есть шанс, что в нашу реальность? Он вздохнул и прижал меня к себе — рука обняла за плечи, притянула к боку. — Лерка, шанс есть всегда. Но в любом случае — мы будем вместе. Это главное. Так-то оно так, конечно. Я вздохнула, вдыхая его запах — знакомый, родной, даже сквозь мокрую одежду и хлорку. Но если это снова будет какой-нибудь вариант Советского Союза? Где меня не будет существовать в природе, а он снова погибнет, спасая мир? Я поежилась. И что тогда? Снова буду смотреть, как он умирает, в который раз? И прибора у нас больше не было. Он снова остался на дне бассейна. А если нас выкинет в реальность, откуда мы сбежали? Интересно, помнит Киняев ту ветку, где я его обманула, а Пашка вообще убил? Хороший вопрос. И что-то ответ на него знать не хочется от слова совсем. Я привалилась к плечу Сергея и закрыла глаза. Спать хотелось безумно — веки наливались свинцом. Всю прошлую ночь мы ехали в эту долбаную Припять, и я почти не спала. Устала, как собака. От всего, от нервотрепки, от поездки, от того, что уже месяц не живу нормальной привычной жизнью, прыгая между реальностями, годами и полицейскими участками. А я юрист, вообще-то. Хороший юрист. Можно даже сказать — отличный. И теперь сижу в камере за хулиганство в 1986-м году, когда через несколько часов случится самая масштабная техногенная катастрофа двадцатого века. Сюр какой-то. Скажи мне кто об этом полгода назад — рассмеялась бы в лицо. Но — факт остается фактом. Пашка отошел от решетки и устроился в углу, забравшись на лавку с ногами. Молчал. Мы сидели уже полтора часа, когда около камеры снова показался один из сержантов, тот, который постарше. — Комитетчики несколько часов назад весь город перекрыли, кого-то ловили, вот ориентировки новые пришли. Приказано всех подозрительных в Комитет доставлять, — почесал он затылок и скомандовал. — Позвони в Управление КГБ, пусть присылают конвой, и там сами с ними разбираются. Я посмотрела на Сергея. Он лишь пожал плечами — движение почти незаметное. Пашка спустил ноги с лавки на пол и прислушался. — У нас все хреново, да? — спросил он. Я посмотрела на него с усмешкой. — Нет, Паш, у нас все прекрасно. Сейчас нас выпустят и пожелают счастливого пути. — Че ты начинаешь? — нахмурился он. — Тупой вопрос — тупой ответ, — огрызнулась я. Я посмотрела на Костенко. Он сидел спокойный, как удав перед броском, как будто это все его не касалось. Только крепко прижимал меня к себе. Моя ладонь в его руке, пальцы переплелись — я чувствовала каждую мозоль, каждую складку кожи. Я чувствовала его тепло. Хотя одежда все еще оставалась влажной, липкой, неприятной. Нам оставалось часа полтора до того, как нас выкинет в неизвестность. Еще через полчаса нас везли в конвойной машине в Управление КГБ СССР. Туда, где прямо сейчас сидел молодой, амбициозный капитан Сергей Костенко. И встреча с ним, похоже, становилась неизбежной. Машина подпрыгивала на высоких бордюрах, срезая путь через дворы. Сергей сидел напротив меня, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. Только желваки гуляли под кожей. — Сереж, — тихо сказала я, когда мы свернули к зданию Управления КГБ. — Ты ведь понимаешь, кто там сейчас? — Понимаю, — глухо ответил он. — Он узнает меня, — я почувствовала, как сердце забилось в тот самый ритм «тахикардии», которая была в прошлый раз. Только на этот раз по другому поводу. — И Пашку, — добавила я, подумав. — И он страшно зол, что мы исчезли. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что будет, когда он увидит тебя. Сергей медленно перевел взгляд на свои руки — сжатые в кулаки, с побелевшими костяшками. Молчал. Думал. В прошлый раз Сергею удалось убедить молодого поехать с ним и Антоновым на станцию. Но тогда у него были поддельные документы полковника КГБ, соответствующий вид и вполне приличный план. И приехали мы к зданию КГБ не под конвоем. Сейчас я не понимала, что делать. Но знала одно — нельзя было ни во что вмешиваться. Взрыв нельзя было предотвращать. Иначе мы застрянем во всем этом навсегда. В этом чертовом Дне Сурка. — Он не должен тебя видеть, Сережа, — вновь сказала я. — Два Костенко в одном кабинете снова — это перебор даже для этого безумного мира. Машина затормозила. Качнулась и остановилась. Скрипнула дверь. — Выходи, приехали! — рявкнул конвойный. Нас повели по знакомому уже коридору. Те же серые стены, тот же запах казенного учреждения — пыль, табак, страх. Мимо дежурки, мимо стендов с «Героями пятилетки». — Рассадите их по разным камерам, — распорядился дежурный. Его голос звучал безразлично, как у робота. — Я доложу капитану. Он приказал сразу докладывать о всех подозрительных. Я услышала, как он снял трубку телефона. — Товарищ капитан, тут еще троих привезли. Одежда странная, проникли в бассейн. Двое мужчин и девушка... Есть — привести в кабинет для допросов. Кабинет для допросов. Сердце пропустило удар — провалилось куда-то вниз, в пустоту. Именно там стоял тот полированный стол. Именно там на подоконнике играло радио. Именно там я поняла, что влюбилась в Сергея безнадежно и навсегда. Я взглянула на него. Он был напряжен — каждый мускул, каждая жилка. Губы сжаты в тонкую линию, а в глазах плескалась ревность — темная, иррациональная. Зашибись просто. Мы в полном ахтунге, а Костенко снова ревнует сам к себе. Охренеть! Его и Пашку провели дальше по коридору, а меня втолкнули в знакомый уже кабинет — рука в спину, грубо, без церемоний. Дверь за мной закрылась. Из радиоприемника лилась всё та же бодрая эстрада, которую я запомнила на всю жизнь. За столом сидел он. Молодой. Разлохмаченные волосы с рыжиной отсвечивали под лампой — как медь. Тот самый строгий костюм. Он писал что-то в папке, не поднимая головы — сконцентрированный, сосредоточенный. — Товарищ капитан, задержанные по сигналу из бассейна, — отрапортовал сержант. Молодой Костенко медленно поднял глаза. Сначала он посмотрел на сержанта, потом его взгляд скользнул дальше... и замер на мне. Я увидела, как в его серых глазах вспыхнула искра — шок, что-то еще. Он узнал меня. Узнал мгновенно, несмотря на то, что я была мокрая, в другой одежде и с другим взглядом. Он замер, точно так же, как в нашу первую встречу — застыл с ручкой в руке, не дыша. Потом опомнился. Резко встал — стул со скрипом отъехал назад, чуть не упал. — Свободны, сержант. Милиционер козырнул и вышел, закрыв дверь. Мы остались в кабинете. Молодой Сергей сделал шаг к столу, не сводя с меня глаз. В его взгляде было всё: шок, ярость и то самое «необъяснимое», что заставило его тогда сорвать с меня одежду. — Ты... — выдохнул он, и его голос, еще не огрубевший тюрьмой и годами, дрогнул. — Опять? Я пожала плечами, словно извиняясь за его недоумение. Прости, Сережа, но я и сама не в восторге. — Как? — спросил он тихо, почти с мольбой. Шагнул ближе. — Как это возможно? Я же запер вас... но вы исчезли из камер... Я прочесал весь город... — Я снова скоро исчезну, Сережа... — сказала я, глядя на него. — Это неизбежно. Он резко сократил дистанцию, снова хватая меня за плечи — пальцы впились в кожу, горячие, сильные. Его пальцы были горячими, а в глазах — та самая, еще не знающая тюремных решеток, но уже опасная одержимость. — Ты бредишь, — отрезал он, хотя его голос подозрительно дрогнул. — Что значит «исчезнешь»? Ты задержана по подозрению в диверсии, ты в кабинете КГБ, откуда бы ты ни взялась. И остальные тоже. И ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока я не выясню, кто вы такие и что вы забыли в Припяти. Я внимательно смотрела на него. Господи, как же он молод. Как же он еще не знает, что такое вкус предательства, что такое потеря, что такое — любить кого-то так, что готов за него умереть. Мне не хотелось, чтобы он это знал, но я не могла. Я не имела права. Потому что тогда это будет уже не мой Сергей. — Сережа, — я постаралась сделать голос максимально холодным, безразличным. — Я не скажу тебе ничего полезного. Ничего не изменилось за эти пару часов. Да, для него с момента моего исчезновения прошла пара часов, а для меня два месяца, за которые я несколько раз его теряла. И каждый раз часть меня умирала вместе с ним. — Куда пропали ваши вещи и документы? — резко спросил он, отпуская мои плечи. — Как вы это сделали? Я молчала. Просто смотрела на него. Вспоминала. Стол. Его руки, его дыхание на моей шее, его губы на моих губах. — Дежурный сказал, что взяли троих. Где остальные? — его голос прозвучал словно через слой воды. Я моргнула, сфокусировавшись. Но продолжала молчать. Он рывком притянул меня к себе, почти вплотную — я чувствовала жар его тела, запах одеколона и табака. Его дыхание опалило лицо. — Молчишь, — прошипел он, и в его глазах блеснула та искра, от которой у меня внутри всё сжалось в тугой узел. — Очень напрасно. — Ты уже обещал меня расстрелять, — я усмехнулась, хотя сердце колотилось как бешеное. — Пару часов назад, помнишь? Он запнулся, словно я его ударила. В глазах вспыхнула ярость и еще что-то. Очень знакомое. То, что я постоянно видела в глазах моего Сергея — когда он смотрел на меня после близости, когда думал, что я сплю, когда просто так, без причины. Он помнил, что происходило здесь несколько часов назад. Он помнил, как уже совершил преступление против своей присяги. Для него это было личное, интимное воспоминание. Которое стоило ему свободы и сломанной жизни. Где-то глубоко внутри он уже знал, что я его проклятие. — Или уже забыл? — вызывающе спросила я, хотя сердце уходило в пятки. Мне нужно было, чтобы он остался таким, каким я его знала. Жёстким, принципиальным, влюбленным в службу до безумия. И немного в меня. Он отпрянул от меня — резко, будто обжегся. Провел рукой по волосам, пытаясь вернуть самоконтроль. Обвел невидящим взглядом кабинет и снова сфокусировался на мне. Я лихорадочно пыталась понять, сколько у меня времени. Нельзя было, чтобы он встретился сам с собой. Ни при каких обстоятельствах. Иначе все снова пойдет по-другому. И мы уже никогда не сможем попасть в ту реальность, которая хоть отдаленно напоминает нашу. В этот момент в коридоре снова раздался шум — тяжелые шаги, лязг ключей. Голоса становились громче. Я услышала голос своего Сергея — до боли знакомый, хриплый, огрубевший. Если молодой Костенко выйдет сейчас в коридор — он увидит его. И снова изменится всё. Этого нельзя было допустить. Капитан повернулся к двери, но в этот момент я поняла: если он выйдет, они однозначно встретятся. — Сережа! — я бросилась к нему, хватая за рукав пиджака. Он обернулся, его взгляд был ледяным, но в нем читалась такая же жажда, как у того, который сейчас был за дверью. Он сжал зубы, но в его жесте, когда он сбросил мою руку со своего рукава, не было жестокости. Была только обреченность — как у приговоренного, который знает, что казнь неизбежна. За дверью грохотали сапоги — это вели Сергея и Пашку в другой кабинет. — Ты даже не представляешь, что ты со мной сделала, — сказал он глухо, глядя мне в глаза. — Ну почему же, представляю, — прошептала я и поцеловала его. Знала, что не сможет устоять. Никогда не мог. Ни в какой реальности. Не ошиблась. Он впился в мои губы — жадно, яростно, почти больно, — сминая их. Рука легла на затылок, пальцы вплелись в волосы. Я на секунду растворилась в поцелуе — в его вкусе, в его тепле, в этом безумии. Шаги в коридоре стихли. Я отстранилась от него — с усилием, словно в бреду. Он отшатнулся, провел руками по лицу — медленно, будто пытаясь стереть следы моих губ. — Ты... — сказал он, отступая от меня на шаг. Он не договорил. В этот момент в дверь резко постучали — три коротких удара — и она открылась. На пороге стоял дежурный. — Товарищ капитан, — обратился он к Сергею. — Там один из задержанных, инженер со станции, вас требует. Говорит про взрыв на четвертом блоке. Я перевела дух — медленно, осторожно, будто боялась спугнуть момент. Взглянула на часы. По моим расчетам, нас должно было выкинуть минут через пятнадцать. Костенко посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом. — Эту в наручники и в камеру! — скомандовал он резко, не отводя глаз. — Охрану к двери. Головой ответишь! — На этот раз ты никуда не исчезнешь, — сказал он, проходя мимо меня. Я лишь пожала плечами. Он ошибался. Капитан вышел, не глядя на меня. Дежурный подошел ближе, звякнул наручниками — металл холодный, тяжелый. Я молча протянула вперед руки. В конце концов, это ненадолго. Меня отвели в камеру, и тяжелая дверь с лязгом захлопнулась — звук окончательный, как приговор. Господи, даже камера та же самая! Пару месяцев назад я вот так же сидела тут и вспоминала, как Сергей спас меня от насильника. Но тогда на мне не было наручников. Я вывернула запястье и посмотрела на часы. Металл браслетов впивался в кожу. Оставалось совсем немного до того момента, как нас выкинет в неизвестность. Я села на койку и положила скованные руки на колени. Интересно, куда увели Сергея и Пашку? Я старалась вспомнить расположение камер, но мысли упрямо возвращались к вопросу: куда нас выбросит, в какую реальность? Ответ на этот вопрос я получу через несколько минут. Но думать об этом не хотелось. Я глубоко вздохнула — воздух застоялый, с запахом сырости. Услышала тяжелые шаги по коридору, и в замке повернулся ключ. Я подняла глаза на дверь, гадая, кто сейчас войдет. Внезапно знакомая белая вспышка ослепила меня — яркая, как взрыв, — я услышала громкий хлопок, словно лопнул огромный пузырь. Почувствовала, что на руках больше нет железных браслетов — кожа запястий обожгло свободой. И тут же койка исчезла из-под меня, и я упала спиной в пустоту...