Часть 109

Почувствовала удар и сильную боль — резкую, обжигающую, как будто меня ударили битой по позвоночнику. На несколько секунд потеряла связь с реальностью — мир распался на куски, звуки исчезли, осталась только боль. Моргнула несколько раз, восстанавливая зрение. Но оно не восстанавливалось. У меня похолодело внутри — ледяная волна прокатилась от затылка до пяток. Что с моими глазами? Но потом я с облегчением поняла, что просто вокруг темно. В маленьком окошке наверху было темно — не луч света, ни отблеск. Это ночь что ли? Я с трудом поднялась на локтях, сморщившись от боли — спина горела огнем, каждое движение отдавалось острыми иголками вдоль позвоночника. Видимо, хорошо приложилась. Тяжело перекатилась на бок — мышцы отказывались слушаться, — и, стараясь не дышать, с трудом встала. Под ногами хрустел мусор — стекло, штукатурка, что-то еще. Держась за стену — холодную, шершавую, с облупившейся краской, — я подошла к двери. Подергала — она была закрыта. Охренеть. Просто охренеть. Ледяной страх сковал все внутри, сжал горло железным обручем. И что мне теперь делать? Где Сергей? Где Пашка? Я снова подергала дверь, налегла на нее плечом — всем весом, с размаху. Нет, не поддается. За ней — никаких звуков. Было ощущение, что я тут совсем одна. Меня затрясло от ужаса — мелкая, противная дрожь, от которой стучали зубы. Что произошло и почему рядом никого нет? И главное — как мне отсюда выбраться? — Лера! — вдруг услышала я родной голос Сергея за дверью. Сердце екнуло — так резко, что на секунду перехватило дыхание. — Лерка, ты где? — почти одновременно голос брата. — Я здесь! — крикнула я в ответ и застучала кулаком по двери. Костяшки пальцев ударялись о металл, больно, до синяков. — Здесь! Дверь не открывается! — Лер, отойди подальше, — донесся до меня спокойный голос Костенко. Я отскочила к противоположной стене, прижимаясь к ней спиной — холодный бетон впился в лопатки. Улыбнулась в темноте. Сергея, когда он рвется ко мне, не остановит ничего. Он будет крушить стены, если понадобится. Раздался удар — глухой, мощный, от которого все вокруг вздрогнуло, — но дверь устояла. Потом еще один, и она с треском, вырвавшись из петель, рухнула на пол. Грохот оглушительный. В проеме появился темный силуэт — широкоплечий, знакомый до боли. — Сережа! — я бросилась к нему, не разбирая дороги, спотыкаясь о мусор. Он подхватил меня за талию — руки сильные, уверенные, — прижал к себе. Накрыл мои губы поцелуем — жадным, глубоким, таким, от которого подкашиваются ноги. Я обвила руками его шею, притягивая его ближе — так близко, что не было зазора между нами. Господи, как же я по нему соскучилась! Вдыхала его запах — пот, пыль, что-то еще родное и знакомое, — чувствовала его тепло, и на мгновение просто отключилась от окружающей нас действительности. — Эй, голуби, — внезапно услышала я Пашкин голос рядом. — Вы не одни вообще-то. Да, блин! Вот умеет человек все испортить! Я нехотя оторвалась от Сергея и повернулась к брату. — Паша, почему бы тебе не заткнуться? — Лер, я все понимаю, но нам надо выбираться отсюда и понять, куда нас выкинуло. — А пару минут подождать это не могло? — почти зло сказала я, чувствуя, как раздражение вспыхивает жаром в груди . Сергей молча усмехнулся — я почувствовала, как дрогнули его губы, — продолжая держать меня за талию. Пальцы впились в бок — крепко, собственнически. — Тем более что на улице темно! — продолжала я. — Что ты там собрался разглядеть? — А ты предлагаешь сидеть здесь до утра? — огрызнулся брат. — Может, и предлагаю, — ответила я, вспомнив про местный колорит - собаку с арматурой в боку, которая бегала по Припяти. Встретить ее в темноте — охренеть сколько удовольствия. — И надо понять, куда мы попали, — продолжал Пашка. — И как ты собираешься это понимать? — ехидно спросила я. — На улице ночь. — Сереж, — я повернулась к Костенко, вцепившись в его куртку. — А вдруг Киняев здесь и ждет, что нас выкинет? От этой мысли все внутри похолодело — как будто в желудок вылили ледяную воду. Да, я очень хотела в свою реальность, но спастись от КГБ, чтобы снова стать безоружной мишенью для психопата, — такое себе. — Пашка прав, — сказал Сергей. Его рука легла мне на затылок — тепло ладони успокаивало, как обезболивающее. — Нам надо понять, где мы оказались, какая сейчас дата и что вокруг. — В темноте пойдем по городу? — я нахмурилась, ежась от холода. — Я не пойду. Ни за что. — В этом здании мы тоже в ловушке, — сказал Сергей. — Здесь на окнах решетки, ты помнишь? Я помнила. Отчетливо. Слишком отчетливо. Тот самый момент, когда он навесил цепь с замком на дверь. Тогда, когда мы переместились сюда из 1986-го в первый раз. Когда он забрал прибор и меня. Пашка, видимо, тоже вспомнил и нахмурился. — Лер, выбора нет. Закрыть нас здесь, как в капкане, слишком просто, — терпеливо пояснил Сергей. Он взял мое лицо в ладони — теплые, знакомые — и поцеловал. Легко, почти невесомо, как обещание. — Все будет хорошо. — А куда мы пойдем-то? — жалобно спросила я. Нет, мне решительно не хотелось никуда выходить в темноту. Псина-мутант плотно сидела в голове. Вместе с воспоминаниями о том, как она бросалась на Киняева. — К бассейну, — ответил Сергей. Да твою ж мать! Снова этот проклятый бассейн. Снова и снова он. Это невозможно. — На кой хрен нам к бассейну? — воскликнула я со стоном. — Что мы снова там забыли? — Мою машину, например, — спокойно ответил он. — Именно там ты оставила ее, когда бросила меня тогда и уехала. — Ну, Сережа! — я умоляюще посмотрела на него, сжимая его руку обеими ладонями. Он ничего не сказал, только брови нахмурились сурово — та самая складка между бровей, знакомая до боли. — А если там Киняев и его люди? — вдруг спросил Пашка. Отличный вопрос. Мы пока не знали, куда нас выбросило. Но узнать об этом, стоя в заброшенном здании КГБ, мы не могли. Я вздохнула — глубоко, обреченно — и вцепилась в руку Сергея. Пальцы впились в его запястье — крепко, почти судорожно. Он посмотрел на меня, чуть улыбнулся — уголок губ дрогнул, — но ничего не сказал. Мы двинулись по коридору. Вышли из полуподвального помещения, и стало немного светлее. Лунный свет выхватывал из темноты куски облезлых стен и перевернутую мебель — призрачные, нереальные, как декорации к фильму ужасов. Это была наша Припять. Мертвая, заброшенная, пахнущая сыростью и пылью. Точно такая же, в которую нас выбросило тогда. С чего все началось. Это давало надежду, что мы все же в реальности, очень похожей на нашу. — Похоже, мы дома, — негромко сказал Пашка, перепрыгивая через кучу битого кирпича. Озвучил мои мысли. — В смысле, в нашем знакомом будущем. Как бы не сглазил. — Паш, помолчи, а, — огрызнулась я, хотя сердце забилось чаще — с надеждой, которую я боялась признать. Мы вышли в центральный зал дежурной части. Огромные окна без стекол смотрели в черную пустоту города — как пустые глазницы в черепе. Никаких огней ЧАЭС на горизонте. Никаких посторонних звуков. Только шелест ветра в сухой листве за порогом да скрип мусора под ногами. Сергей, не выпуская мою руку, остановился у разбитого окна и прислушался. Его лицо в свете луны казалось высеченным из гранита — жесткое, сосредоточенное, настороженное. Да, не тот растерянный молодой капитан. Теперь он был хищником, который чует опасность за версту. Мне стало немного спокойнее. — Сереж, а если мы... если ничего не изменилось? — я сглотнула комок в горле. — Если всё, что мы делали в 86-м, ушло в пустоту? Он повернулся ко мне. В его глазах я увидела усталую нежность — ту самую, которая появлялась, когда он смотрел на меня по ночам, думая, что я сплю. Промолчал. Не хотел обнадеживать понапрасну. Он не любил пустых слов. Никогда не обещал того, в чем не был уверен. Он сжал мою руку — крепко, до хруста костяшек. А потом потянул к выходу. Я пошла за ним, спотыкаясь о мусор, вцепившись в его руку как в спасательный круг. Ноги дрожали — от страха, от усталости, от всего сразу. Пашка шел следом, пиная ногами осколки кирпичей. Мы вышли на улицу — и ночной воздух Припяти ударил в лицо. Холодный, влажный, пахнущий сыростью, гниющими листьями и чем-то еще — металлическим, странным. Город встретил нас оглушительным безмолвием — таким плотным, что оно давило на уши, как вата. Ни стрекота цикад, ни шума ветра в ветках деревьев — только шорох наших собственных шагов по битому стеклу и сухой листве. Каждый звук отдавался эхом, усиливая ощущение, что мы здесь совершенно одни. — Темнотища... — прошептал Пашка, невольно подходя ближе ко мне. Я чувствовала тепло его тела рядом. — Хоть глаз выколи. Я зажмурилась на секунду, давая глазам привыкнуть к свету луны. Хоть что-то. Если бы на небе были тучи, было бы гораздо хуже. А так, хоть видно, куда идем. Постепенно из чернильного ничто начали проступать очертания домов — призрачные, нереальные, как декорации. Огромные, пустые глазницы окон смотрели на нас — немигающим мертвым взглядом. Я поежилась — холод прополз по позвоночнику, как ледяной поток— и прижалась к Сергею. Он легко сжал мою ладонь снова — тепло его руки согревало, как живой огонь. — Машина должна быть у входа в «Лазурный», если Киняев её не угнал, — Сергей шел впереди, ориентируясь почти инстинктивно, как зверь в знакомом лесу. — Сереж, но если машина здесь, значит, и Киняев здесь тоже, — что-то мне от этой мысли стало не по себе. Желудок сжался в тугой узел. Он не ответил. Понятное дело, он не мог знать наверняка. Никто из нас не мог. — Если твоя машина вообще существует в этой реальности, — пробормотала я, стараясь не споткнуться о вывороченный корень дерева, взломавший асфальт. Кроссовки скользили на неровной поверхности. — Вдруг в этой реальности мы с тобой сейчас спокойно спим в Москве. — Спокойно — вряд ли, — он улыбнулся одними глазами. В голосе прозвучали знакомые нотки. Я закатила глаза. Кто о чем, а Костенко о сексе. — Или, — продолжала я, чувствуя, как нервы натягиваются все туже, — нас в этой реальности вообще не существует. Меня, во всяком случае. Как там, в СССР. Вы-то с Пашкой, понятное дело, будете. А вот я — под вопросом. Киняев что-то такое говорил об этом. И в реальности, куда нас выкинуло после 56-го года, меня тоже не было. А Пашку и ребят убили младенцами. — А я был? — вдруг спросил Костенко, даже приостанавливая шаг. Я заткнулась с выдохом. Твою ж мать. Снова ляпнула, не подумав. Пашка рядом тоже замер — я почувствовала, как он напрягся. — Лер, — протянул Сергей, разворачивая меня к себе. Руки легли на мои плечи — крепко, требовательно. — Чего ты молчишь? — Я не знаю, — пожала я плечами, стараясь казаться равнодушной. И молясь, чтобы в темноте он не увидел мое лицо. — Я не сталкивалась. Он пристально посмотрел на меня — взгляд острый, пронизывающий насквозь. Промолчал, но я видела: не поверил ни на секунду. А это означало только одно — разговор не закончен, и он обязательно вернется к этому вопросу снова. Я тихо выдохнула. По крайней мере, у меня было время придумать что-то правдоподобное. Хотя врать ему я не хотела. Совсем не хотела. Но и правду сказать не могла. Сергей быстро взглянул на Пашку, но тот только пожал плечами, всячески демонстрируя, что он вообще не при делах. Потом снова потянул меня вперед — за руку, настойчиво. Идти по ночной Припяти без света — это был отдельный вид пытки. Каждый шорох казался шагом преследователя, каждая тень — затаившейся тварью. Я чувствовала, как Сергей напряжен — мышцы под моей рукой были твердыми как сталь, — как даже он то и дело замирает, прислушиваясь к тишине. Что уж говорить обо мне. Я чувствовала, что поседею на полголовы прежде, чем мы доберемся до чертова бассейна. Из глубины одного из дворов донесся странный звук. Это не был вой или рычание. Это был ритмичный, металлический скрежет — монотонный, как маятник. Мы замерли. Сердце ухнуло вниз, в пятки. — Слышите? — вдруг шепнул Пашка, останавливаясь. У меня подкосились ноги — буквально, я почувствовала, как колени стали ватными. Сергей подхватил меня за талию — крепко, не давая упасть. — Лер, спокойно, — Сергей крепко сжал мою ладонь. Его голос был ровным, успокаивающим. — Это всего лишь качели. Качаются от ветра. Там была детская площадка. — Сереж, а если там... — я осеклась, с трудом выговаривая слова. Зубы стучали от страха. — Там никого нет, Лер. Это просто город. Он так живет. Живет. Какая ирония. Мертвый город живет своей призрачной жизнью, а мы, живые, бродим по нему как призраки. Город был мертв. Но это была наша мертвая Припять. Не советская утопия 2013-го, не молодая и живая Припять 1986-го. Наша. Знакомая. Родная, как ни странно. — Смотрите, — вдруг сказал Пашка, указывая на стену дома. Я присмотрелась. На стене красовалось граффити — яркое, свежее, совершенно не вписывающееся в пейзаж. — Сталкеры, — коротко сказал Сергей. — Значит, мы точно не в прошлом. Мы пошли дальше по разбитым тротуарам, перепрыгивая через провалы в асфальте. Я вцепилась в руку Сергея так крепко, что побелели костяшки пальцев. Наконец впереди показался знакомый силуэт бассейна. Его панорамные окна, когда-то сверкавшие чистотой в 86-м, теперь зияли черными дырами. И тут я увидела. Сердце дернулось к горлу — резко, болезненно. У входа, поблескивая боками в свете луны, стоял черный Шевроле «Тахо» Сергея. Темное пятно на фоне серого бетона. Наша машина. Та самая. — Она здесь! — Пашка рванулся вперед, забыв об осторожности. — Стой, придурок! — Сергей дернул его назад за куртку — резко, грубо. — Тихо. Мы замерли в тени раскидистого тополя, тяжело дыша. Я чувствовала, как грудь вздымается, как воздух обжигает легкие. Машина стояла неподвижно. Никаких следов засады. Никаких людей Киняева. Только пустота и шелест ветра в ветках деревьев. Мы подошли ближе — медленно, осторожно. Я следовала за Сергеем, чувствуя, как по спине пробежал холод — ледяными пальцами, от затылка до поясницы. У меня было стойкое ощущение, что за нами кто-то наблюдает. И от этого по коже бежали мурашки размером со слона. — Сереж... — позвала я шепотом, когда мы оказались рядом с машиной. Голос дрожал, предательски выдавая страх. — Давайте быстрее уедем отсюда. Мне здесь не нравится. Совсем. Сергей не сводил взгляда с черного бока машины. В лунном свете «Шевроле» выглядел как уснувший зверь — огромный, опасный. Дернул за ручку двери. Она распахнулась с характерным звуком — щелчок, скрип. Машина была не заперта. Он нагнулся через сидение и открыл бардачок. Я видела, как напряглись мышцы на его спине. Поверх разного барахла лежали ключи. Точно так же, как я оставила их тогда. Я замерла. Судорожно выдохнула — воздух вырвался из легких со свистом. В голове пронеслись воспоминания — я останавливаюсь перед бассейном, открываю бардачок и кладу туда ключи от машины — для Сергея. На тот случай, чтобы он смог уехать из Припяти, если со мной что-то случится. Это была наша реальность. Или очень похожая на нашу. По крайней мере, я в ней точно была. Это уже значило многое. Я с облегчением выдохнула — медленно, осторожно, боясь спугнуть момент. Сергей достал их из бардачка. Они тихо звякнули в его руке — металлический звон показался в этой тишине грохотом выстрела. Он сел за руль, на мгновение замер — я видела, как он прислушивается, как работают его инстинкты, — а затем вставил ключ в замок зажигания и провернул. Громкий звук запустившегося двигателя эхом отразился от стен «Лазурного» — рев мотора разорвал тишину, как взрыв. Фары вспыхнули, разрезая тьму двумя яркими конусами света. Подсветили разбитый вход в бассейн, и на мгновение мне показалось, что в глубине вестибюля мелькнула какая-то фигура — темная, неясная. Стало очень неуютно. Что это? Ловушка? — Садитесь, — скомандовал Сергей. Я быстро села на переднее пассажирское сидение — нырнула в машину, как в укрытие. Пашка буквально влетел на заднее сиденье, захлопнув дверь с грохотом. Внутри пахло кожей, пластиком и... одеколоном Сергея. Тем самым «Эгоист» от Шанель, сандал с корицей. Запах безопасности, дома, из которого нас вырвало так давно. Я вдохнула глубже, жадно — этот запах был как якорь в реальности. Дверь захлопнулась с глухим, надежным звуком, отсекая нас от мертвого города. Я почувствовала, как напряжение чуть отпустило — мышцы разжались, дыхание выровнялось. Сергей на секунду замер, глядя в лобовое стекло перед собой. Руки на руле — крепко, до побелевших пальцев. — Значит, мы вернулись в свое время, — медленно произнес он. — Или очень близко к нему. — Но почему тогда здесь так пусто? — Пашка прильнул к стеклу, вглядываясь в темноту. — И где этот урод со своей свитой? Если он нас ждал, он бы не оставил машину просто так. Еще один отличный вопрос от моего брата. Он сегодня просто потрясает умом и сообразительностью. Где Киняев? Почему он до сих пор никак не проявился? Даже следов нет. Хотя какой-то силуэт, мне показалось, я видела в здании. Но может, это просто глюки от страха… — Может, он не ждал нас здесь? — я посмотрела на темный силуэт бассейна — зловещий, угрожающий. — Может, в этой реальности всё пошло по-другому? Сереж, поехали отсюда. Пожалуйста. Пока сам город нас не заметил. Зона здесь повсюду. Сергей молча переключил передачу — четкое, отработанное движение. Машина медленно тронулась с места, шурша шинами по битому кирпичу. Мы выезжали с площади, оставляя «Лазурный» позади. В зеркале заднего вида я видела, как здание бассейна медленно растворяется в темноте — как призрак, исчезающий на рассвете. И вдруг мне показалось, что в одном из окон второго этажа на секунду снова мелькнул силуэт — темный, неподвижный, наблюдающий. Что это? Фантом? Я хотела сказать об этом Сергею, но промолчала. В конце концов, мы были в машине. И сваливали из этого чертового города. Все вместе. Я повернулась к Костенко. Его профиль в свете приборной панели казался резким, сосредоточенным. Рука легла на мое колено. Я протянула руку и накрыла его ладонь своей — просто так, чтобы почувствовать его тепло, его реальность. Он бросил на меня быстрый взгляд — серые глаза блеснули в полумраке — и сжал мою руку в ответ. Не отпуская руль, переплел пальцы с моими. Я прижалась щекой к его плечу — ощущая твердость мышц под курткой, вдыхая его запах. Машина набирала скорость, увозя нас прочь от мертвого бассейна, от призрачного города, от всех наших кошмаров. Впереди была неизвестность. Я откинулась на спинку сидения и попыталась расслабиться — мышцы ныли, позвоночник горел. Все получалось слишком гладко. Слишком. Мне нужно было понять, в чем подвох. И куда делся Киняев? Машина ехала по темным улицам, фары выхватывали силуэты домов, обочину, поросшую кустарником, и разбитый асфальт. Монотонный гул мотора убаюкивал, но расслабиться не получалось — внутри все было натянуто, как струна. — Как так получилось, что машина есть, а людей Киняева и его самого — нет? — вслух подумала я, глядя в боковое зеркало. Темнота позади была абсолютной. — Я не знаю, — ответил Сергей. — Но могу сказать, что их здесь и не было. — Откуда ты знаешь? — я удивленно повернулась к нему всем корпусом, чувствуя, как ремень безопасности врезался в грудь. — Никаких следов покрышек, кроме как от нашей машины, — спокойно пояснил он, не отрывая взгляда от дороги. — Что значит, никаких следов? — я опешила. — Ты уверен? — Уверен, — его голос был ровным, словно мы о погоде разговаривали. — И что все это значит? — я уставилась на него, пытаясь разглядеть выражение лица в полумраке. — Хрен знает, — ответил он, пожав плечами. — Какие-то временные аномалии. И тут я вдруг вспомнила, как Пашка бил подкастера во дворе, и тот тоже верещал, что нас не знает, ни про какие деньги не слышал и в Чернобыле не был. Тогда я подумала, что у него поехала крыша. И потом, когда мы с Сергеем нашли ребят в Припяти, куда их заманил Киняев. Они тогда несли полный бред и совершенно не помнили нашу первую поездку в Чернобыль. Аня клялась, что сестра жива, никаких фотографий не получала, а Настя утверждала, что поехали они просто так, посмотреть на город. «… - Аня, в прошлый раз ты получила по почте обрывок фотографии своей сестры с надписью «Спаси». И поэтому решила ехать с нами в Чернобыль, а мы поехали, потому что у родителей один подкастер украл деньги. И нам надо было догнать его вернуть бабки. - Какая фотография? - Аня снова беспомощно оглянулась на ребят, словно ища у них поддержки против моего безумия. – Я не получала никаких фотографий. И причем тут моя сестра? - То есть сестра у тебя есть? – уточнила я, уцепившись за эту мысль, - Лена? Аня осторожно кивнула: - Да. - Живая? – снова уточнила я, пытаясь разложить хаос в голове по полочкам. Выходило плохо. - Ну да… - И сколько ей лет? - 37. Лера, ты спрашиваешь странные вещи, - голос Ани слегка задрожал. Очевидно от страха. - Я ничего не понимаю, - честно призналась я, отступая от ребят на шаг, - Несколько недель назад мы поехали в Чернобыль за подкастером – Игорем Матвеевым, укравшим деньги из сейфа в квартире родителей. По пути меня чуть не изнасиловали, потом нас всех чуть не убили, потому что Аня угнала мою машину, и мы нарвались на каких-то отморозков. Потом мы переместились в 1986 год с помощью прибора для перемещений во времени, а Аня уже там побывала за день до нас и спасла сестру от собаки… - Лера, - потрясенно перебила меня Настя, - что за бред ты несешь? Какое перемещение во времени? Мы ездили в Припять просто посмотреть на город, на станцию. Это была Пашкина идея – смотаться туда на выходные. Посмотреть на Чернобыль. Мы залезли в старое здание КГБ и нас там кто-то запер. Мы там всю ночь просидели. Но под утро ты приехала вот  с ним, - она кивнула на Костенко, - И вы нас открыли. А потом мы поехали домой…» Тогда произошло какое-то наложение реальностей. И нас выбросило в очень похожую на нашу. Но в ней сестра Ани была вполне жива, и подкастер ни в какой Чернобыль не ездил. Но Сергей об этом помнить не мог — его убили в той реальности. Я почувствовала, как внутри все сжалось — болезненно, как от удара под дых. Горло перехватило. — Пашка, — медленно сказала я, поворачиваясь назад. Голос прозвучал хрипло. — Помнишь, тогда мы тоже вернулись не в свою реальность? И сестра твоей Ани — Лена — была жива, ты с ней даже знакомился. — Да, — Пашка кивнул, нахмурившись. — Ты хочешь сказать… — Хочу, — ответила я. — Нас выбросило в похожую ветку. И Киняева в Припяти нет. Тогда где он, черт побери? — Лер, вот ты сейчас о чем? — подал голос молчавший до этого момента Костенко. — Я не понимаю, о чем вы говорите. — Не понимаешь, потому что тебя там убили, помнишь свои кошмары? — я снова повернулась к нему, поясняя. Пальцы нервно теребили ремень безопасности. — Тогда реальность слегка исказилась, и для ребят события первой поездки в Припять были совсем другими. — Но машина стояла у бассейна, — нахмурил брови Сергей. Желваки заходили на скулах. — И ключи лежали там же, где ты их оставила, значит, какого-то хрена ты меня бросила и уехала. И вменяемой причины, на кой ляд мы снова рванули в Припять, я что-то найти не могу. Я вздохнула. Да, многое было не объяснить. Но, по крайней мере, у нас был шанс, что мы приедем в Москву и там не будет наших двойников. И даже, возможно, будет наша привычная жизнь. И дура-Аня. Но сейчас я бы, наверное, обрадовалась и ей. Я снова откинулась на сидение. Посмотрела на Пашку в зеркале заднего вида. Он сидел, задумавшись, смотрел на свои руки, сомкнутые на коленях в замок. Я посмотрела в окно. Мы выехали из города. Фары машины разрезали темноту, выхватывая деревья на обочине. Зона выпускала нас?