Глава 6.

Туман стелится по земле. На небе застыли тяжелые тучи. Шквалистый ветер раздувает мои волосы, растрепывает и без того непослушные локоны. Маленькие капли дождя начинают лететь на меня с неба. Непогода окончательно разбушевалась, все люди прячутся по домам. Золотые колоски промокли, их гнет к земле ветер и они боязливо дрожат. Но мне хорошо. Я как никогда счастлив. Сквозь дрему я чувствую тепло собственной постели, свое мерное дыхание. — Шейн. Я думаю, что мне показалось и не открываю глаз. — Шейн… Я чувствую колебание воздуха. Резко открываю глаза Рядом со мной на постели лежит женщина. Она вся в чем то бордово-коничневом, с всклокоченными черными волосами. Ее шея истерзана до огромной полой раны, лицо, руки, шея, плечи – все исцарапано. Ее глаза выпучены от пережитого ужаса. Комната наполнена мерзким запахом гнили. — Шейн. Она продолжает меня звать. Яркая помада размазана по подбородку, ее зубы и десна в крови. Она пачкает мою постель, оставляет на подушке ошметки слезающей кожи. — ты ведь всегда свободен по субботам. Мое сердцебиение учащается, я пытаюсь дернуться, но не могу. Меня словно приковало к простыне. Женщина – я узнаю в ней Елену – приподнимается, наклоняется над моим ухом. — мы тебя ждем, Шейн. Здесь, у нас, любовь для всех. Ее зловонное дыхание обжигает ухо, меня мутит, воздуха не хватает. Я чувствую что то влажное, ее язык касается моей мочки, из ее рта выплескиваются сгустки крови, они стекают по моему виску, доползает до носа и вот-вот коснуться уголка губ. Наконец я дергаюсь и ударяюсь об что-то спиной. Тьма перед глазами рассеивается, когда я разлепляю веки. Под моей спиной холодный пол. Это все лишь страшный сон. Я облегченно выдыхаю и кладу ладонь на лоб. Холодный пол успокаивает, утихомиривает разбушевавшееся сердце. Я погружаюсь в темноту собственного сознания. Осознаю, что сегодня начало новой недели. Но куда делить два дня выходных? Они прошли в неизмеримой пользе. Губы растягиваются в улыбке, я прокручиваю в голове сладостный момент. Как Елена смотрела на меня, с каким хрустом она полетела с лестницы, она не ожидала этого от меня, она была искренне удивлена. Ее плоть была так нежна. Кровь сладка. Я начинаю тихонько подрагивать, хочется выгибаться от удовольствия. Елена, много лет подряд изменяющая своему мужу. Елена, принесшая моего ребенка другому мужчине. Я буду пожирать ее с чувством торжества, с чувством справедливости. Я буду есть ее сырой, есть лишь слегка поджаренной. Есть, чувствуя и смакуя каждый ее сок. Наслаждаясь каждым кусочком ее тела, которое раньше ходило, бегало, смеялось, вынашивало ребенка. Как прекрасно это ощущение! Вы когда нибудь ели живого человека? Понимание, что ты руководишь его судьбой, что все это из-за твоих действий. Что именно ты перегрызаешь волокна жизни, отсекаешь конечности и выпиваешь кровь. Ощущение власти, контроля и вседозволенности. Все это стоит того. Все это стоило десятка загубленных душ. И будет стоить всегда. На работу я еду с тем же чувством упоения. Мое настроение как никогда прекрасно, я чувствую себя просто чудесно. Но стоит зайти в участок, как я тут же привел себя в чувства. В длинных коридорах царило мрачное безмолвие. Что-то случилось. Что-то было не так. Желтоватый свет изредка помаргивал. Тишина давила, шумела у меня в ушах. Я затаил дыхание, еще раз прокрутил события прошлой недели. Мне поручили дело, мы над ним работали. Давно заброшенный глухарь без шанса на удачное расследование вертелся у меня в руках. У меня и у Катарины. При мысли о девушке, мышцы живота свело. Она занималась делом на полном серьезе. И теперь старалась понять мотивы преступника, понять зачем он похищал девушек и как. Катарина была уверена, что все это дело рук одного человека. Уж слишком много было совпадений. Пропажи очень удачно запихнули в одну папку. Самой младшей было 17, старшей – 25. Все девушки имели проблемы в жизни. Все имели проблемы с деньгами. Кроме того, у всех у них был одинаковый типаж внешности. Я трясу головой, отгоняю ненужные переживания. Вряд ли Катарина сможет понять преступника, вряд ли она сможет понять меня. Но мне бы очень хотелось, что бы это произошло. Как бы я хотел, что бы Катарина смогла разделить со мной то чувство контроля над жизнью! То чувство приближенности к древним предкам, к самой матушке-природе. Как бы я хотел, что бы она увидела меня, меня настоящего. Поняла мой замысел, мои мысли. Смогла разделить то, что чувствую я. Дышать со мной тем же воздухом там, в глубине моего дома, в подвале. Чувствовать тот же вкус крови вместе со мной. Но это невозможно. Она неспособная принять это, не способная осознать, не способна понять всю прелесть моего существования. Она слишком привязана к рамкам общества, слишком слепа, запутанная в навязанных принципах. Это невозможно, пока. Пока она не готова. Но я хочу, ужасно хочу, что бы через время это изменилось. В кабинете я читаю ее отчеты – мечтательно касаюсь пальцами бумаги, которой касалась она. Задумчиво вспоминаю глаза Елены, сладковато-терпкий запах лесных ягод и хвои. Я готов разорваться на мелкие части. Почему жизнь так несправедлива со мной? Я хочу в то же мгновение оказаться рядом с Катариной, касаться ее плеч и волос, ласково пересчитывать ребра и позвонки, рассказывать о поле, которое является мне во снах. Но сижу в пыльном кабинете и единственное что мне остается – измываться под тяжестью собственных мыслей. Но даже тут судьба не дает мне покоя. Я слышу слабый, скромный стук в дверь, но не успеваю ничего ответить. В дверном проеме появляется Айзек, должен признаться, что в одно мгновение даже не узнал его. На мужчине, как говорится, «лица нет». Под остекленевшими глазами огромные синяки, лицо осунулось, стало цветом серой земли. Кажется, что даже седины в волосах стало гораздо больше. Он растерянно бегает по мне глазами, хочет сказать слово, но бледные пересохшие губы дрожат. Айзек молча прикрывает за собой дверь и опускается в престол перед моим столом. Я не смею произнести ни слова. Лишь вопросительно смотрю на него, чуть приподняв брови. — Ш..Шейн. Она пропала, понимаешь?… Я поднимаю одну бровь и заглядываю мужичку в глаза. — пропала? — Да! Елена, ее как д..два дня дома нет… — может, у подруги задержалась? Я отвожу взгляд от Айзека и принимаюсь деловито перебирать бумажки. Мое сердце по-садистки ликует. — у какой подруги Шейн? Я не могу до нее дозвонится! Все эти хреновы подруги говорят, что Елены у них не было. Понимаешь?! Не было и все! Его голос надрывается. — она соврала мне, сказала, что будет с подружками, а где теперь она в итоге? Шейн, никогда такого не было! Слышишь? Она всегда приходила домой вовремя! У нас… у нас же… Алиса… как Алиса без мамы?… Я поднимаю на Айзека взгляд. Смотрю на него исподлобья. В груди что то зашевелилось, собралось в ком, рассыпалось тысячами осколков, вонзилось в ребра, легкие, трахею и сердце. В глазах Айзека застыла влага. Что он сейчас чувствует? Страх и отчаяние. Ужас, переживание за дочь, которая даже не его. Как сказать колобку, что он теперь отец-одиночка? — ты кому нибудь сказал? Айзек лишь мотает головой, я слабо киваю. — слушай, может стоит еще немного подождать? Всякое ведь в жизни бывает. А Алиса… всего два дня прошло, неужели дети могут так переживать? — Конечно могут, Шейн! Она ведь места себе не находит! Ты же ведь сам знаешь, как Алиса ко всем привязывается, особенно к родной маме! Айзека снова трясет и он закрывает ладонями лицо. Я тянусь рукой под свой стол и достаю бутылку коньяка и две кружки. Эстетическое удовольствие придется отложить. — тебе надо успокоится, Айзек. Алисе нужен уверенный в себе и спокойный отец. Я опускаю взгляд в кружки, разливаю по ним алкоголь. Айзек выпивает все почти залпом, двигается ближе ко мне и тяжело вздыхает. — Алиса всю ночь не спала, Елена ведь, перед сном ей всегда сказку читала… Я снова пополняю содержимое кружек. —…а от меня она слушать отказалась, ей мама нужна, понимаешь?.. — понимаю. Горло обжигает и я морщусь. — ты вот, Шейн, тоже ведь ребенком был. Неужели не помнишь, как важно что бы именно мама уложила тебя спать? — помню, конечно. Наглая ложь. Моя мать никогда не укладывала меня спать. Этим занимались нянечки. У моей матери всегда были дела важнее, чем возиться с маленьким ребенком. Дети капризны, непослушны и везде разводят грязь. Все это очень не нравилось моей матери. Мы сидим с Айзеком долго. Он изливает мне душу. Вываливает на меня все свои мысли и переживания. Но вскоре я перестаю слушать, а еще раньше – запоминать. Комната плывет перед глазами, стены пошатываются, вытягиваются. Айзек, кажется, чувствует то же самое. — спасибо тебе… Шейн. Ты очень хороший…человек. Вот бы все люди такими были… Мы прощаемся, я продолжаю сидеть в кабинете. За окном начинает темнеть, но домой я не спешу. Мою душу режет, грызет, терзает. Что то царапает меня изнутри, вгрызается в желудок, скрипит когтями по сердцу. Я вспоминаю детские невинные и бездонные глаза Алисы. Лишиться члена семьи – вот что самое страшное для ребенка. Неужели в этот раз плата была уж слишком высока?