Глава 8.

Я нахожу себя в неудобном кресле. Спина и шея затекли, я развалился, сложив руки на животе и уронив голову на грудь. Время… неожиданно я не нахожу часов. Осознаю, что это не моя комната. Я бы никогда не поклеил такие утопические обои. Голова раскалывается. Я зажмуриваю глаза, откидываю голову обратно, упираюсь затылком в спинку кресла и пытаюсь восстановить в памяти события последней ночи. Я помню отчаянье, горечь, чужую утрату, жжение алкоголя. Перед глазами резко вырывается из темноты лицо. Безобразное, отталкивающие. Глаза закатались, волосы торчат в разные стороны, все лицо испачкано в крови, грязи и остатках косметики. Шея обрывается резко, словно крутой обрыв. В раскрытом рте я вижу ряд когда то белоснежных зубов – теперь же они пожелтевшие, забитые засохшей кровью. Челюсти продолжают двигаться, словно безостановочно что-то перемалывают. И тут все встает на свои места. Я вспоминаю, как вернулся под самую ночь обратно в квартиру, как здесь меня встретила тишина. Вспоминаю Катарину, которая робко лежала на диване в гостиной, поджав ноги и морщась во сне. Я стоял и смотрел на нее, изучал изгибы ее нежных рук, запоминал мягкие, но до ужаса выразительные черты лица. Растрепавшиеся во сне волосы золотой рекой спадали на ее лоб, лежали на скуле. Катарина была прекрасна, была похожа на заколдованную принцессу из детской сказки. Подойти, поцелуй ее, сними заклятье – и она твоя. Твоя до конца жизни. Вы ускачите на белоснежном коне в замок и будете жить долго и счастливо. Катарина сводит меня с ума. Измывается, смеется надо мной. Она единственная, с кем я готов прожить свой остаток века. С кем я готов остаться навсегда. И я хочу, что бы она тоже этого желала. Хочу, что бы мы жили вместе до глубокой старости. Такое в моей жизни впервые. Мысли о скоротечности человеческого века словно окунают меня в холодный омут. Я не могу представить свою старость. Кроме того, не хочу. Мне становится тошно, при мысли, что моя кожа собьется в морщины, волосы начнут выпадать, потеряют свою густоту, отодвинут линию лба, образуют проплешину. Меня бросает в холодный пот, когда я думаю, что мои суставы потеряют подвижность, мышцы одрябнут, кожа собьется в складки, брюхо раздуться от стремительно откладывающегося жира. Я бы разбил все зеркала, ни за что бы не снимал одежды. Все раздавшееся, вислое и дряблое – мой худший кошмар. Я вырываюсь из своих мыслей, провожу ладонью по лбу, словно проверяя, не прорезали ли мою кожу морщины. На выходных мне стукнул еще один год, но на работе я не получил поздравлений, лишь возможность разделить горе семьи Айзека. Может, оно и к лучшему, я не хочу, что бы кто то вел отсчет моих лет. Сон окончательно ушел. Я вижу пробивающийся из под штор свет. Солнце уже определено встало, но я все так же не могу определить время. Я поворачиваю голову в сторону и зацепляюсь взглядом за детскую кроватку. Шея не слушается и болит, хрустит при каждом движении. Я снова морщусь и мысленно проклинаю все и вся. Не стоило вчера пить, не стоило вчера засыпать на этом чертовом неудобном кресле! Но стоит пройти взгляду еще чуть дальше и он утыкается на умиротворяющую картину. Алиса, укрывшись одеялом нежно-розового цвета почти по самый нос, сладко сопит носиком и обнимает потрепанного плюшевого зайца. Девочка чуть дергает головой, уголки ее губ поднимаются. Ребенок слабо улыбается во сне. Хоть кого то здесь не мучают кошмары. Пока не мучают. Я снова вспоминаю оторванную голову ее матери. Я, я и только я отсекал Елене руку, кромсал ее плоть, избавлялся от лишнего, рассекал шейные позвонки и выцарапывал на женском лбу позорную надпись. Я трахал ее полу-мертвое тело, я скидывал ее с лестницы. Я был ее любовником все эти годы. Боже! Как же я был слеп! Как можно было быть таким жестоким по отношению к самому себе? Как можно было стерпеть ее предательства? Как можно было отдать своего ребенка в ее семью. Господи, Шейн, как ты допустил такое? Елена получила по заслугам, слишком долго она искушала меня, слишком долго обвивала вокруг моей шеи кольца. Она подобралась ко мне слишком близко. Поднесла руку к огню и смертельно обожглась. Перед смертью она добилась своей цели, узнала всего меня, меня настоящего. Теперь, когда от Елены осталась лишь отсеченная голова, я замечаю, что тоска пробилась и мне под ребра. Теперь я чувствую себя слишком свободным, теперь мне нечего опасаться, нечего избегать. Теперь все в моей жизни просто, в ней нет тех поганых интриг, нет всего того, что давала мне Елена. Я напоминаю себе, что сделал все правильно. Она использовала меня, делала вид, что только она главная. Я был для нее никем, простое жиголо, мальчик, с которым можно совокупиться на выходных. Я избавился от Елены. И сделал все правильно. Да, Елена, я избавился от тебя. Услышь же меня с того света, разгневайся, возненавидь, прокляни меня! Нашли мне самый ужасный кошмар, ведь месть твоя будет страшна! Я избавился от тебя, выкинул из своей жизни как делал уже много раз с другими. Помнишь, я тебе рассказывал? Ты внимательно меня слушала, что бы потом цикл повторился, но уже с тобой! Каждый раз меня выворачивало наизнанку когда я видел тебя с другими, когда видел тебя не рядом с собой. Ты постоянно давала мне огонек, а потом смирно ждала, когда он потухнет. Пряталась в засаде и мучала, потому что это доставляет тебе удовольствие! Тебе вечно все не нравилось, вечно все надоедало. Теперь я свободен! Ведь сколько было можно использовать меня? Втаптывать в грязь что бы потом снова вернуть к себе, пытаться манипулировать, использовать. Почему ты думаешь, что лучше всех? Почему ты думаешь, что можно было так поступать со мной? Думаешь, что я могу бесконечно ждать? Думаешь моему терпению нет конца? Нет, ты глубоко ошибалась. Чертова сука, все те слова, что ты мне говорила, все то время, что заставляла ждать. Пусть же оно умножиться в тысячи раз и пускай же каждое это мгновение я буду проживать с воспоминаниями как убил тебя. Алиса не переживет правды. Айзек никогда не поймет меня. Я обречен нести бремя ликования в одиночестве. Под одеялом маленькое тело шевелится, девочка переворачивается на другой бок, ко мне лицом и сонно открывает глаза. — ..дядь Шейн?… Ее голос хриплый после сна. Алиса будто бы удивлена увидеть меня здесь. — я охранял тебя всю ночь, как и обещал. Я улыбаюсь. Алиса доверчиво смотрит мне к глаза, ответно приподнимает уголки губ. Счастливый, еще наивный ребенок. Как жаль, что мир несправедлив и скоро ее детская доверчивость разобьется и скалы правды. — правда? — правда. Я приподнимаюсь с кресла и потягиваю спину. — ради тебя пришлось пожертвовать своей поясницей и шеей. Алиса издает веселый смешок и тоже потягивается, лежа в кровати. Я поднимаюсь и иду к выходу из комнаты. — вставай, умывайся… А я попробую состряпать нам завтрак. Моя рабочая рубашка совсем помялась после сна в неудобной позе. Я мысленно ругаюсь, не горя желанием по возвращению домой снова ее выглаживать. Завтрак получается совершенно обычный, но Алиса с радостью уплетает манную кашу с нарисованой мордочкой котика из варенья. Кажется, моя стряпня пришлась ей по нраву. После приема пищи, девочка ведет меня в свою комнату. Там она показывает мне свои книжки, знакомит с игрушками (уже в сотый раз), а после усаживает за свой детский столик. Я поджимаю губы, но не смею противиться желанию ребенка. Мне вдруг хочется подарить ей как можно больше положительных эмоций, словно она может напитаться ими напоследок. Я усаживаюсь за низкий столик, кое-как умещаюсь на детском стульчике. Мне приходиться чуть приподняться и отодвинуться назад – живот нелепо упирался в край стола. Интересно, сажала ли сюда Алиса Айзека? Бедолага бы точно не поместился. Я представляю насколько глупо выгляжу. Но Алиса совершенно серьезно смотрит на меня и кладет передо мной листочек с рисунком. — тут я, мама, папа и вы! И правда. На картинке я вижу круглого Айзека, маленькую Алису в волшебном платье, себя, напоминающего скорее великана, чем человека и… Елену. — это все мои… члены семьи! Похоже Алиса вспомнила какой то термин и радостно заулыбалась. Неожиданно, дверь в комнату отворилась и я увидел золотые волосы Катарины. Девушка уже успела привести себя в порядок, но сон все еще плавал в ее глазах. Она заглядывает к нам в комнату и окидывает меня взглядом. Лишь на один миг в глазах девушки я замечаю озорные огоньки. Признаться честно, увидев взрослого мужчину на маленьком стуле, который еле помещается за стол и не может даже толком отодвинуться из-за стены, я бы тоже не сдержал улыбки. — доброе утро, Алиса. Шейн, можно тебя? Девочка переводит взгляд на меня, а я смотрю на Катарину и киваю ей, чувствую, как ребенок напряженно смотрит мне в спину, по этому оборачиваюсь: — все хорошо, Алиса, я сейчас вернусь. Мы выходим в коридор. Я аккуратно прикрываю за собой дверь в детскую. — Шейн, Айзеку уже сообщили… — как он? Я перебиваю Катарину, мой голос тревожный. Он звучит так, как если бы я искренне переживал за судьбу семейства. — сложно сказать… Он уехал еще утром. — уехал? Я приподнимаю одну бровь. — да, он выглядел совсем плохо… Думаю, мы все сделали правильно. Это тяжело пережить обычному человеку, а Айзек, ну он… — чувствительный? — скорее эмоциональный. Это все очень… сложно. Катарина отворачивается от меня на пол-оборота и прикрывает лицо ладонью. — даже меня это потрясло. Подумать только… — я понимаю. Мой взгляд направлен в глубь коридора, размышляющий и туманный. Я погружаюсь в глубину своего сознания. Каково сейчас Айзеку, какого будет Алисе? Человеческая душа многогранна и непредсказуема. Но я бы очень хотел понимать чувства каждого живого существа. Я поворачиваю голову обратно к Катарине: — он справится. Она выглядит рассеянной, по-настоящему ошеломленной. Смерть Елены была близка ей, задела что то в душе девушки. — Вам надо отвлечься. Я мягко растягиваюсь в улыбке. — сразу легче станет, вот увидите. Я предлагаю сегодня развеяться. Сходите в театр или ресторан, а я… я составлю вам компанию. Живот сводит, дыхание на миг прекращается. Я действую слишком быстро, импульсивно, слова сами льются из моих уст. Я внимательно наблюдаю за реакцией Катарины, готовлюсь к самому худшему и заранее проклинаю самого себя. — наверное, вы правы… Только не театр – кино. Оно мне больше нравиться. Катарина улыбается в ответ. У меня с души словно камень падает. Но взгляд скользит по двери в комнату Алисы и я убавляю свой пыл. — Катарины, вы сказали, что Айзек уехал. А как же… девочка? Слово «дочка» не желает слететь с моего языка, связки отказываются его произнести. Я не могу назвать так Алису. — Айзек должен вернуться через пару часов… Катарина вновь становится серьезной. На ее прекрасное лицо накатывает маска раздумий. — может быть я бы мог забрать девочку к себе на пару дней? Знаете, я ведь живу загородом, у меня природа как-никак. Пускай Алиса развеется. Может быть вы заметили, она очень ко мне привязана. Я все же ее… Я ее отец. Я и только я! Алиса моя дочь. — я все же ее крестный. Я жмурюсь, отгоняя ненужные мысли и образы. Они как раскат грома ударили в моей голове, оглушили, заполнили собой все пространство. — да, она в вас души не чает. Думаю, никто не будет против… Катарина улыбается. Заглядывает в мои глаза и я ответно приподнимаю уголки губ. Через пару мгновений я захожу в комнату к Алисе, сообщаю ей свой план, на что девочка радостно реагирует. Она редко бывает у меня дома, но ей там нравиться. Настоящую причину отъезда девочки я ей не сообщаю. Не знаю как, да и не хочу портить счастливый момент. Мы прощаемся. Я еду домой. Через несколько часов мы с Катариной условились встретиться в городе. Я чувствую будоражащее ощущение где то в животе и скорее спешу к себе, предвкушая ближайший вечер.