Глава 10.

Колокола одиноко звенят наверху.

На изгороди теперь пустота.

Но раньше там было твое сердце.

На лестничной площадке тишина. Там царит мрак и холод. Ледяной ветер пробирается через щели, морозит, трещит в воздухе. Дыхание дается с трудом, каждый вздох колит легкие маленькими иголками. Я подхожу к двери Айзека. Она мрачна и темна, она нагоняет на меня тревогу. Теплое чувство на душе от проведенного с Катариной вечера рассеялось. Неосязаемое нутро затвердело, сжалось и напряглось. Дверь мне открывает Айзек и я сдерживаюсь, что бы невольно не отшатнуться. Тот то ли снова пьян, то ли измотан до такой степени, что не похож на самого себя. Короткие волосы растрепанны, взгляд подернут мутной пеленой. Его лицо как то осунулось, вытянулось. Казалось, что за эти пару дней Айзек стремительно потерял в весе. — добрый вечер. Я здороваюсь как ни в чем небывало. Стараюсь не обращать внимания на его тяжелый взгляд который сверлит мое лицо. Айзек разглядывает меня внимательно, словно видит впервые в жизни. Рассматривает меня настороженно, опасливо, недоверчиво. Мрачно, подозрительно и ненавистно. Он знает! Какая то часть моей души начинает трепетать в страхе. Но это всего лишь часть, она маленькая. Другая же половина меня торжествует, неприлично радуется, вспоминая какие действия принесли такой результат. Другая половина хочет выпалить Айзеку все-все и посмотреть, что он будет делать тогда. Как он отреагирует? Убьет меня, зарежет на месте? Полезет в драку или наоборот – ошарашено упадет замертво? Эту часть души распирает от любопытства, но Айзек подает голос. — ты за Алисой? Он не здоровается, не лезет с дружескими объятьями, не рассказывает накопившиеся за время разлуки истории – от его приветливости не осталось и следа. Айзек лишился своей вечно позитивной улыбки, остался без веселого задора. Он стал таким же какими все становятся. У его глаз пролегли сухие и глубокие, болезненные морщины. Айзек стал совершенно обычным. Вязким и терпким. — да. Я отвечаю коротко, скольжу глазами по лицу Айзека. Упиваюсь им. Столько лет он не обращал внимания на мое недовольство. На мою язвительность, намеренные и не очень попытки как то его задеть. А теперь он места себе не находит. И все это только из-за меня. Я это сделал. Айзек отходит с порога, как бы приглашая меня войти. В квартире пахнет пылью, там душно и неуютно. В коридоре меня встречает Алиса, она держит в руках маленький рюкзачок и верного плюшевого зайца. Она – маленький лучик солнца в этом логове теней. Но и он вот-вот погаснет. Лицо девочки напряженное, глаза широко распахнуты и бегают по мне выжидающе. Похоже, настроение родителя задело и ее. — идем? Я протягиваю Алисе руку, улыбаюсь. В этой темноте, возвышаясь над маленькой девочкой, я как никогда ощущаю нереальность происходящего. Я словно наблюдаю все это со стороны. Моя улыбка – злобный звериный оскал, зубы коварно поблескивают. Рука зловеще тянется к маленькой девочке, которая робко прижимает к груди мягкую игрушку. Сделай все что хочешь – закричи, прыгни в окно, сорви с себя всю одежду, впейся в маленькую девочку зубами! Она ведь так беззащитна! Растерзай всех людей, разметай вещи по квартире, а потом изрежь самого себя и напейся собственной кровью – какая разница? Можно бесконечно быть наблюдателем собственной жизни, лишь управлять, но не чувствовать. Можно творить все что в голову взбредет, тешить разум мерзостями, поражать благоговейную душу. Это никогда не закончится, этот фильм будет идти вечно. От него никуда не деться. Не отвернуться, не выключить. Даже если закрыть глаза, то все равно будешь ощущать. Нематериально чувствовать давящую пустоту. Она легче пуха, но вытесняет все вокруг. Она исходит из тебя самого, раздавливает, перемалывает, перемешивает ребра и никуда от нее не деться! Снять с себя кожу, вскрыть грудную клетку и по одному удалить себе все ребра, пробраться под легкие и вырезать сердце – ее все равно не увидеть. Эту пустоту никак из меня не выцепить. Вынь все мои внутренности – не поможет. А может, станет только хуже. Мне нельзя вернуть живое человеческое тепло. Нельзя заполучить то, чего никогда не было. Я очнулся от своих мыслей. Что то теплое прикоснулось к моим пальцам руки, схватилось за них, куда то потянуло. — дядя Шейн, идем?… Алиса заглядывала в мои глаза. Преданно, с надеждой. Словно только я могу разрушить вдруг появившуюся в ее жизни темноту. Разгонять сумрак. Ах, бедное дитя! Если бы ты знала… В машину мы садимся молча, так же молча едем по темным дорогам. — дядь Шейн… Детский голос прерывает тишину, я смотрю на девочку через зеркало. Ее брови нахмурены, голос – не по-детски серьезен. — что-то случилось, да? Папа… папа он… сам не свой. Я слышу всхлип, молчу. Тщательно подбираю слова и вздыхаю: — иногда в жизни случается плохое… Мы проносимся мимо темного леса. Солнце уже село, на улицы опускалась ночь. Дорога из города начинала пустеть. Одинокие фонарные столбы подмигивали нам, разгоняли ночной туман. Звезды, одна за другой, как маленькие светлячки прилетали на темное небо. Здесь их не заглушал яркий свет города, здесь далекие звезды сияли. — …но свое будущее человек определяет сам, своими действиями. Боковым зрением я вижу насупившуюся Алису. Может, мои слова оказались слишком сложными для восприятия ребенком, а может наоборот, девочка глубоко над ними задумалась. Я слышу легкий вздох, он касается моего уха, не остается без внимания. Ребенок явно утомлен, девочка устала. Страшно подумать насколько тяжело было ей высидеть весь день в доме одной, когда Айзек… да черт знает, что он делал. Заперся в комнате, напивался – не важно. Алису это утомило. Утомило бесконечное переживание и ожидание. Она ужасно измоталась. Трава у моего дома заиндевела, стала серебряной в тусклом ночном свете. Дыхание паром выходило из носа. Я спешу спрятать Алису в тепло. Включаю везде свет, разжигаю камин – дом постепенно наполняется теплом. Живым, горячим и уютным. Алису я сажаю в столовой. Девочка устраивается в начале длинного стола, я включаю ей телевизор. Под веселые звуки мультика я иду на кухню, понимая, что девочку нужно накормить. Да что там! Я сам чертовски голоден. Я тянусь к холодильнику. Достаю вакуумные пакетики с мясом. Отбиваю стейк, разрубаю его на мелкие полосочки. Волокна рвутся под лезвием ножа. Они мягкие, нежные. Свежие. — дядя Шейн, спасибо! Алиса откладывает столовые приборы и довольно улыбается. Ребенок наконец сыт. — было очень вкусно! Она облизывает губы, а я прислоняюсь к бокалу с вином. Ужин и правда вышел замечательный. Томившиеся в собственном соку кусочки мяса с простым картофельным пюре пришлись Алисе по вкусу. Мне – особенно. По глазами девочки я вижу, что ее клонит в сон. Я будто бы ощущаю Морфея, который бродит вокруг нас и ждет момента что бы утащить в свое царство. Алиса уже не щебечет – сонно трет глаза. Я встаю из-за стола и веду на второй этаж. Она хватает меня за руку, мы останавливаемся у лестницы. У лестницы, у которой веет холодом. У лестницы, под которой находиться дверь в царство детских страхов. Отведи туда Алису, покажи ей кошмары. Расскажи ей правду. Распахни ей глаза. — у папы же все хорошо?.. «Просто прекрасно» – злорадно проноситься у меня в голове и я облизываю пересохшие губы. Детские глаза пытливо смотрят на меня. Алиса все знает. А если не знает, то чувствует. Дети всегда видят в разы больше взрослых. — да. Я отвечаю коротко и беру девочку за руку. Мы идем вверх по лестнице. С каждым шагом я все сильнее ощущаю тяжесть на душе, но пытаюсь отвлечься, отогнать это отвратительное чувство. Откуда оно вообще взялось? Кто сунул мне его между ребер? Мы заходим в мою комнату и я тянусь к дальней полке, пытаюсь найти старые детские книжки которые я зачем то продолжаю хранить. Оборачиваюсь и вижу, что Алиса сидит на моей кровати. Хотя нет – лежит. Сил у бедняжки совсем не осталось. Я сажусь к ней, вздыхаю, вспоминая о специально подготовленной для гостей кровати в соседней комнате. Я читаю Алисе до глубокой ночи. Она слушает меня, старается не заснуть. Но вскоре проигрывает в этой неравной битве. Усталость берет свое и девочка засыпает. Она устраивается у меня под боком – маленькое беззащитное тельце. Оно так мало по сравнению со мной. Алиса спит крепко, ее дыхание ровное и спокойное. Я откладываю книгу на прикроватный столик и закрываю глаза. Как иронична жизнь. Как мал и тесен мир. Алиса спит, переживая за Айзека, которого считает своим отцом. Спит на том месте где мы кувыркались с ее матерью. На том месте, где, возможно, зародилась она сама. Куда привела меня жизнь? Я вспоминаю этот вечер, вспоминаю ужин который так понравился Алисе. Я упиваюсь мыслью, что накормил дочь собственной матерью. Упиваюсь, думая, что заставил маленького ребенка заняться каннибализмом. Мы ели. Я ел. Я поедал Елену тогда, в подвале. Натягивал и рвал волокна мышц. Вылизывал кровь с ее бледной, рвущейся кожи. Заглядывал в безжизненные глаза. Она стала моей. Навсегда. Перестала юлить, перестала увиливать от меня. Прекратила свою лицемерную игру. Я ее завершил. Теперь Елена будет только моя. Все ее частички души и тела – все это мое. Перед глазами всплывает не один десяток лиц. В темной комнате меня окружает масса тел. Их кожа влажная, липкая и похожа на ткань. Бесформенные оболочки отвратительных душ окружают меня, они тянуться ко мне. Хватают за ноги, впиваются в кожу, утягивают к себе, куда то дальше в непроглядную черноту. Тела заползают на меня, обхватывают плечи, перебирают волосы – облепляют меня со всех сторон. Они сдирают с меня кожу, пьют мою кровь, перерезают мои вены. Едят меня. Вырывают волосы. Выцарапывают глаза. Я открываю рот, пытаясь закричать. Они вырывают мой язык и заползают в глотку. Заполняют собой пищевод Перекрывают дыхание. Я слышу томный голос прямо над ухом: — иди к нам. Здесь любовь – для всех. Ты – то что ты ешь. Я готов поглотить не один десяток сердец, что бы наконец обрести человечность. Начать чувствовать, начать жить свою жизнь. Я хочу желать чего либо, хочу разочаровываться и по-детски радоваться. Хочу избавиться от чувства нереальности. Выцарапать его из груди, заполнить образовавшиеся место чужой плотью. Хочу обрести живость, почувствовать жизненное тепло в самом себе. Но я падаю во тьму. Всего этого – недостаточно. В непроглядной пустоте меня окружает холод.