Глава 2. Рекомы.

      Пошёл уже третий месяц её пребывания в логове врагов. Так это называлось в отчётах. В таблицах и графиках — «объект». На языке домовых шумов — «дом», как ни неприятно это признавать. Киару все любили по‑на’вийски: не словами, а присутствием, делами, маленькими жестами — кто‑то подвигал тень, когда солнце падало в глаза; кто‑то принёс сладкую мякоть; кто‑то просто сидел рядом, пока сердце возвращалось в привычный ритм. Она отвечала взаимностью — тоже по‑на’вийски. И иногда не понимала: правда это или привычка? Что из этого она, а что — маска, натёртая до блеска? Холодный слой внутри — тот самый, будто обожжённый, как кожа после слишком близкого огня — держал её на грани. Не давал забыться до конца, не давал и вернуться. Кири и Нетейам, казалось, заметили это первыми.       Кири чаще садилась рядом молча, в этой тишине было больше внимания, чем в любом «как ты». По‑своему «держала руку на пульсе» — приносила листья, когда горечь застревала в горле, умела найти вкус, который спасает именно сегодня. Смех у неё был тихий, как дождь, который не ранит землю, а уговаривает её дышать. Нетейам смотрел — внимательно, как охотник на тропе, — и ничего не спрашивал, но его молчание было вопросом само по себе. На этот вопрос не было простого ответа, и от этого в груди будто подтягивали невидимую верёвку: ещё узел, ещё один.       На Земле у неё такого не было никогда: только сухие распорядки, изнуряющие тренировки. Там — стены, которые отбрасывают тебя обратно, если к ним прислониться. Здесь — лес, дети, икранша.       В одну из ночей, в бледном, холодном теле человека, когда пальцы казались тупыми, а ногти — слишком плоскими, Крис сказал коротко:       — Прибыли рекомы.       Киара будто испугалась — не от самих слов, от того, как они сдвинули внутренние сроки, которые она всё время мысленно откладывала: «завтра», «после икранши», «когда выучим маршруты». Время встало перед ней и больше не отступало ни на шаг.       Когда в помещение зашёл реком Куоритча, у неё перехватило сердце от самого осознания: вот он, тот, вокруг кого всегда звенит железо. Присутствие, в котором любой воздух кажется жёстче. Киара почувствовала, как сжались плечи, словно кто‑то снова надел на неё старую броню.       Майлз улыбался пугающе, оценивающе. Его, похоже, даже развлекало решение начальства впихнуть в центр событий «подростка», который так славно втерся в доверие. Она ясно ощутила себя фишкой на доске — не пешкой даже, а приманкой, которую приятно переставлять. В его улыбке чувствовалось: он любит сложные партии и всегда играет на вынос. Ардмор вошла следом — ровный шаг, собранный взгляд, стеклянный голос без лишней температуры. От её «хорошо» становилось холоднее, чем от кондиционера.       Ночь она провела с ними один на один: схемы, маршруты, привычки, «кто к кому», «где чья тень», «какая маска у кого наготове». Киара рассказывала аккуратно, без лишних эмоциональных клеев — как умеет, как её учили. Она отрезала мягкие края, прятала тепло между фактов, стараясь, чтобы в её голосе не было того, что может стать чужим оружием. Ардмор задавала вопросы коротко, как удары: не оставляла швов, за которые можно ухватиться. Куоритч слушал молча, резал взглядом, иногда хмыкал так, будто запоминал только то, что полезно для охоты, — и от этого охота казалась уже начатой. Сердце у Киары работало метрономом, кисти ладоней влажнели, ноготь большого пальца бессильно тёр указательный — детская привычка, которая возвращалась, когда вокруг слишком много переживаний.       — У Салли — человеческий подросток. Паук. Похоже — ваш сын, — повторила Киара без дрожи и услышала, как собственный голос звучит слишком тонко, как натянутая струна. Каждое слово ложилось на язык тяжёлой пластиной — не проглотить, не выплюнуть.       Майлз застыл буквально на вдох. Потом посмеялся — коротко, с железным звоном.       — Забавно, — сказал он, будто говорил о повёрнутой пружине. — Мой «сын» бегает с голубыми и зовут его… Паук. Смешно? Смешно. И — полезно. Это же идеальный рычаг.       Слово «рычаг» больно нажало ей под рёбрами. Она увидела этот рычаг не как схему, а как чью‑то шею под ладонью — лёгкое движение пальцев, и мир у кого‑то ломается. Горечь металла вернулась в рот.       Ардмор чуть повернула голову:       — Мы уже обсуждали. Не трогать. Он — осиное гнездо. Резонанс на него будет неконтролируем. Наша задача — выучить их до привычки.       Куоритч улыбнулся шире — улыбкой человека, который умеет нарушать правила красиво.       — Я слышу вас, генерал, — протянул он. — Но рычаг, который сам просится в руку, глупо игнорировать. Мальчишка — мост. Не сейчас — позже. Когда будет место.       Киара почувствовала, как по спине прошёл холодок — не от его планов, а от того, как похожими стали слова. «Мост», «рычаг», «место» — те самые кирпичи, из которых она сама давно строит свои отчёты. В горле стянулось: чужие губы произносят её внутренний словарь. Она вдруг ясно увидела себя со стороны: приманка, примечания, перемычка между мирами. И от этого стало тошно — тихо, без жестов, как от лёгкого отравления.       Куоритч слушал внимательно. В его взгляде на секунду мелькнуло что‑то чужое — не злость, не радость, а та самая хрупкая вещь, которой у хищников обычно не бывает. Может, память формы? Может, просто блик лампы.       — Хорошо, — отрезал он, вернув тон к железу. — Продолжай наблюдение.       Ардмор подвела итог без эмоций:       — Никакой самодеятельности. Киара, доклады по памяти — сразу после выхода. Приоритеты перераспределили, график получишь у Кристофера. До первого удара — тишина.       «Удар» — и будто кто‑то по каске стукнул: гул в висках, короткая рябь перед глазами.       Киара осталась с братом — в белой комнате, где тепло держится только в ладонях. Плечи всё ещё помнили инерцию чужой улыбки и железного смеха.       — Как ты? — спросил Крис тихо.       Она хотела сказать «нормально», но вышло «сложно». Слово соскользнуло с языка шершаво, как таблетка без оболочки. И это было ближе к правде. Она улеглась в капсулу; металл снова холодно поцеловал горло, как старый знакомый, от которого не уйти. Она считала вдохи, чтобы согнать дрожь — четыре до, шесть после, — и всё равно между ними просачивался запах антисептика и чего‑то слишком чистого.

***

      Ночами, в человеческом теле, становилось всё хуже. Каждая «белая» смена будто выворачивала её наизнанку: металл на языке горчил, свет резал глаза, а мысли шли ровными, жесткими линиями — как схемы налётов, которые они с рекомами разрабатывали для одной цели: заставить Джейка шевелиться, раскрыться, показать маршруты и привычки. Эти линии в голове были как проволока — гладкие, холодные, бескровные. И поверх них — приказ, не меняющийся ни на миг: веди себя естественно. Даже если «наших» бьют — делай всё, чтобы не выдать себя.       Первый налёт. Казалось, к нему все были готовы. Разведка у Салли работала тонко, и в тот момент, когда запустили первую группу, ответный план у Оматикайя уже стоял на месте, как сплетённый щит. Собрались воины, Джейк, Нейтири, их сыновья. Киара буквально молила Салли взять её с собой — хоть попытаться отомстить. Джейк согласился, но в бой не пустил: оставил на позициях с Ло’аком и Нетейамом — наблюдать с воздуха, держать глаза открытыми. Киара кивнула, и вместе с кивком её накрыла двойная волна — облегчение (не придётся выбирать, кого стрелять), и злость на собственную слабость (опять вне удара, опять «наблюдай»). Глоток воздуха стал коротким и сухим.       Кровь закипала, когда она смотрела, как Нейтири летает, сбивая стрелами одного за другим. «Чёрт, возможно, так же и умер мой отец». Мысль резала как тонкая проволока — раз, два — и отрезвляла. Каждый раз, когда Киара начинала проникаться, эта фраза возвращала мышцы к строю. Сердце горело, когда падали вертолёты её союзников — поганые, родные силуэты, которые нельзя было любить, но нельзя и отвергать без остатка. На языке вставала горечь — не просто металлическая, а какая‑то семейная, будто ты жуёшь свои старые клятвы.       Из пучины ненависти её вытянул Ло’ак — крикнул, перекрывая ветер:       — Эй! Давайте туда спустимся! — показал на взорванный вагон, где на’ви собирали ружья.       — Ты что, отец с нас шкуру сдерёт! — рявкнул Нетейам. Но Ло’ак его не послушал: срезал дугу и ушёл вниз, легко, как будто у земли не бывает зубов.       Киара встретилась взглядом с Нетейамом — коротко, на полудыхание. Её будто ударило в ребра этим молчаливым «не надо», но дыхание уже закусило повод. Тот злобно зарычал и нырнул следом — не отпуская брата, даже когда надо было бы. Киара повела свою икраншу за ними — на дистанции, держа высоту так, чтобы видеть и не мешать, чтобы успеть и не выдать.       Её икрана теперь имела имя: Криста. Отчасти — в честь брата, чтобы сердце помнило, для кого она считает шаги.       На земле Ло’ак по‑детски схватил ружьё, заулюлюкал вместе с другими — будто в этом шуме можно было спрятать свой страх и восторг, перемешать их до невинного смеха. Нетейам подошёл холодно, вытянулся в тень над братом, голос — как тетива:       — Будто ты умеешь им пользоваться.       Киара стояла чуть в стороне, чувствуя, как ладони чешутся от желания вырвать у Ло’ака ствол и спрятать подальше. Но приказ «веди себя естественно» держал её за локоть. Она сглотнула и вместо движения просто поискала глазами ближайшее укрытие.       Не успели они обменяться ещё парой слов, как по связи прорезался голос Джейка — жёсткий, без права на спор, с тем самым стержнем, который не спутаешь ни с чем:       — Атака с воздуха. Сверху! Держите головы!       Слова ударили в уши. Киара тут же испугалась — не за себя, за двоих рядом. Она закричала ребятам — «вверх!», «уходите!» — и сама уже тянула Ло’ака взглядом к тени, но взрыв рванул совсем рядом. Мир сложился пополам: дым и гул разом стёрли границы, всё стало серым и плоским; воздух — резиновым, и в нём не хватало дырки, чтобы вдохнуть.       Киара спрыгнула и бросилась искать своих — в кашле, на ощупь. За ней рванул и Джейк, увидевший картину со стороны — его движение было быстрым и собранным, как удар молота, который никогда не ошибается.       Она нашла Нетейама: тот лежал на животе, исцарапанный, в пыли, плечи и шея в мелких ссадинах, как карта тропы. Киара аккуратно перевернула его на спину, заговорила быстро и мягко — успокаивая, проверяя взгляд, дыхание, считывая пульс не только пальцами, но и памятью. Он держался стойко, как всегда, но в голосе — хрип, словно песок.       — Всё хорошо, — хрипло. — Уходи.       Он взял её за руку — коротко, твёрдо, как подпись под приказом, и снова: «уходи». Киара уже открыла рот, чтобы возразить — язык послушно готовил «нет», — но к ним подскочил Джейк: опустился на колено, стремительно осмотрел сына — руки, ребра, взгляд, и взорвался:       — Что ты здесь делал? Зачем тебя сюда понесло?!       В этом крике было меньше гнева, чем страха, и страх резанул её так же, как взрыв. Нетейам скривился, и слова у него стали простыми, как шрам:       — Прости. Прости меня…       Это «прости» ударило Киаре в грудь, как обратная волна. Она вдруг захотела встать между ними, как стенка, забрать удар на себя, сказать: «Я — виновата» — и не сказала. Приказ держал её за горло, а ещё — ужас, что одно неправильное слово сдвинет ту тонкую маску, которую она так тщательно приклеивает каждый день.       Летели обратно в лагерь недолго — воздух ещё дрожал от взрыва, будто в нём остались осколки. Киара держала Кристу ровно, не перегибая, но каждые пару секунд взгляд сам срывался в сторону Нетейама. На икране сидел Джейк — прижал сына к себе одной рукой, другой держал упряжь; кровь на спине Нетейама уже темнела в полосах, а по ноге тянулась свежая, мокрая краснота. Киара ощущала эту кровь почти физически: горьковатый привкус в горле, который не проглотить. Хотелось бросить высоту, прилипнуть к ним, закрыть собой от ветра. «Веди себя естественно», — повторила она, как заклинание, и сжала колени.       Пересеклась взглядом с Ло’аком. В его глазах, обычно светлых, дрогнула тяжёлая тень — вина, привычная для него, слишком узнаваемая для неё. Он не прятал её: держал прямо, как горячий камень на ладони. Киара кивнула ему еле заметно — не утешая, не обвиняя, просто признавая: «вижу».       Они приземлились на гору — быстрым, почти синхронным броском. Камни приняли их глухим эхом, икраны сложили крылья, дернулись, как живые стены. Джейк, не теряя ни секунды, развернулся к детям, голос сразу стал жёстким, как кромка клинка:       — Строиться!       К ним уже бежали Тук и Кири — маленькая буря и тихий поток. Они облепили брата мгновенно: Тук — руками, обняла, пытаясь удержать его в целостности; Кири — взглядом и дыханием, сразу нащупав, где боль, где просто страх. Киара шагнула ближе, слушая, как у Нетейама дробится вдох.       Джейк поднял голос, так что горная тишина отступила:       — Что делают дозорные? Предупреждают о противнике, оставаясь в стороне! В первый раз слышите? Что не ясно?!       Резкие слова шли по ним, как волна строя. Киара почувствовала, как внутри отозвался старый рефлекс — выровнять плечи, спрятать лицо, не спорить. Но руки тянулись к ранам: кровь на спине почти запеклась по краям, а на бедре ещё шла — тонкая, настойчивая. Она уже мысленно раскладывала, чем это закрыть, как удержать от лишнего движения.       — Боже, — Джейк коротко выдохнул, — дал вам, болванам, простое задание, а вы нарушили мой приказ!       Он перевёл взгляд на Кири и Киару — они уже скользили пальцами у порезов, не касаясь, но читая. Тон Джейка стал мягче, но не потерял твёрдость:       — Помогите бабушке осмотреть раненых.       — Мне брата лечить нужно! — возмутилась Кири, дёрнувшись к Нетейаму ещё ближе. В её голосе звучало не «против», а «сейчас».       — Не надо… — сказал Нетейам так спокойно, будто говорил о пустяке. Плечи у него дрожали от усталости, но он всё равно держал спину прямо.       — Пожалуйста, не спорь, — Джейк снова собрал их в одну линию взглядом. — Тук! Давай с ними, бегом!       — Пап… — Нетейам перехватил дыхание, сглотнул и изменил слово, — сэр, я несу всю ответственность за…       — Да несёшь! — отрезал Джейк, не повышая голоса, но сделав его тяжёлым. — Всё правильно, ты его не остановил, хотя ты старший.       Киара ощутила, как это «старший» ударило в грудь — не Нетейаму, Ло’аку. Они оба дёрнулись, каждый по‑своему: один опустил глаза, другой — выровнял челюсть. В этот момент к ним шагнула Нейтири — почти без звука, как тень на воде. Глаза — глубокие, внимательные, без лишних слов.       — Ма Джейк, у твоего сына идёт кровь, — сказала она, спокойно и ровно, как факт, который не обсудить.       — Мам, ерунда… — Нетейам попытался улыбнуться. Улыбка вышла тонкой, как трещина.       Джейк выдержал паузу — короткую, но достаточную, чтобы каждый почувствовал, куда именно опустится приказ.       — Всё на перевязку. Свободен.       Нейтири молча повела сына — ладонь на его руке, взгляд — на тропу, но всё время оглядывалась: на Ло’ака, который стоял как наказанный, и на Киару, у которой глаза не отлипали от кровоточащей спины Нетейама. Киара шла взглядом до последнего — считывала шаг, как качается плечо, где может разойтись край пореза.       Джейк переключился на Ло’ака. Голос стал ниже, тише, но от этого острее:       — Ты хоть понимаешь, что из‑за тебя чуть не погиб твой брат?       — Так точно… — ответил Ло’ак, и это «так точно» прозвучало старше его возраста.       — Ты на месяц лишён права летать. Иди займись икранами, всеми!       — Есть… — Ло’ак проглотил слово, не глядя ни на кого. На секунду поднял глаза на Киару — коротко, как просьба о суде, который не нужен. Киара кивнула: «живи, потом поговорим». Ушёл исполнять наказание. Но Киара всё равно продолжала держать его краем взгляда. Он шёл быстро, плечи чуть выше обычного, челюсть — замкнута. Вина сидела в нём, как камешек в ботинке: шагать можно, но каждый шаг — с шорохом. Хотелось окликнуть, сказать что‑то, что снимет хотя бы острый край. Она только успела коснуться его запястья, когда он проходил мимо.       — Позже зайдёшь ко мне, — полушёпотом. — Покажешь руку.       — Да я… нормально, — буркнул он, но взгляд выдал пульс. — Позже.       Она кивнула. «Позже» — сейчас значило «обязательно».       Вечером, у костра, тепло легло на деревню как одеяло. В воздухе горчила смола, травы пахли зеленью и мокрой землёй. У тсахик развернули низкий стол, на нём — каменные чаши, волокна, листовые лотки с пастами. Нетейам сидел на циновке, освещённый мерцающим светом. Кровь уже не текла — её съели трава и время, — но края ран были злые, раздутые.       Мо’ат, строгая и тихая, водрузила рядом с ним корзину с чистой тканью и жестом позвала:       — Кири, сюда. Дитя, ты тоже, — кивнула Киаре. — Давление держать, промывать по волокнам, не поперёк. Инструмент — вот.       Киара ловко подхватила плоский камень, чтобы растолочь листья. Пальцы помнили ритм, которому их учила Кири: не давить, а перекатывать; не рвать, а выпускать сок. Рядом Кири запела себе под нос — не песню даже, а дыхание с мелодией. На этот звук у Нетейама расслабились плечи, и Киара впервые за день позволила себе вдохнуть глубже.       — Убираем грязь, ставим траву, закрываем мягко. Дай руку.       Нетейам протянул ладонь. Он держался, как всегда, спокойно и честно, но когда Кири приложила к спине влажный мох, выдох у него стал короче.       Киара промывала кровь на бедре — осторожно. Каждый раз, когда Нетейам тихо шевелился от боли, она крепче упиралась коленом в землю, будто могла этим удержать его в покое. Она старалась не думать, что у каждого её прикосновения есть вторая тень — та, что живёт в белых комнатах. Здесь этой тени места не было.       Ло’ак объявился, когда уже поставили первую повязку. Он встал в проёме света, весь пахнущий икранами и пылью, волосы спутаны, на скуле — свежая царапина.       — Ну что, деточка, бобо? — протянул он с натянутой смешинкой, когда Нетейам тихо застонал, пока Кири обрабатывала краешек пореза.       Киара даже не подняла глаз — хвост сам шлёпнул Ло’ака по бедру. Хлёстко, но без злобы.       — Ай! — он возмутился скорее ритуально, чем сердито, и тут же уголки губ у него дрогнули. — За что?       — За «деточку», — сухо сказала Киара, не прекращая работать. — И за то, что у тебя рука распухает, а ты делаешь вид, что нет. Садись.       — Я в порядке, — привычно отмахнулся он.       — Сядь, — сказала Кири уже другим голосом — тем самым, от которого Ло’ак, как правило, сдаётся. Он сел, ворча, и тут же подставил запястье Киаре — как будто это была его идея.       Мо’ат, не поднимая взгляда, отметила всё одним словом:       — Хорошо.       Киара ощупала запястье Ло’ака — тёплое, чуть припухшее, с полоской синяка. Сверила движением пальцев амплитуду боли, намазала тонким слоем травяную пасту, обмотала волокном.       — Не затягивай до скрипа, — буркнул Ло’ак, пытаясь спрятать шипение.       — Я знаю, — сказала она.       Пока Киара занималась Ло’аком, Кири уже очистила спину Нетейама и работала над ногой. Мо’ат добавляла слова и руки там, где они нужны: надавить — отпустить — разгладить. В какой‑то момент Нетейам сжал пальцы — не сильно, но достаточно, чтобы Киара ощутила этот сигнал спиной, хотя держала сейчас Ло’ака. Она перевела взгляд — у Нетейама челюсть была сжата, а глаза — открыты и ясны.       Кири подала подруге чашу с ещё тёплой пастой:       — Это на бедро. Я пока закончу со спиной.       — Поняла, — Киара взяла. Руки действовали уверенно: слой — тонкий, равномерный; повязка — так, чтобы не тёрла при шаге. Она чувствовала, как под пальцами отступает жар, как кожа становится менее «красной» на ощупь, как злость раны меняется на упрямую, правильную работу тела.       Ло’ак снова попробовал было сострить, когда Нетейам глухо застонал, но встретился взглядом с Мо’ат — и смех растворился в горле.       Работа шла монотонно — и от этого успокаивающе. Киара то и дело ловила себя на том, что следит сразу за двумя ритмами: за тем, как ровно дышит Нетейам, и за тем, как упруго пружинит под её пальцами запястье Ло’ака. Ей хотелось растянуться в стороны, стать шире, чтобы накрыть обоих. Но она просто делала то, что могла: сжимала повязку ровно настолько, чтобы держала; подносила воду, когда Кири взглядом просила; поправляла циновку, чтобы Нетейаму было удобнее.       — Так, — Мо’ат подписала повязку узлом — не настоящим, но взгляд у неё именно такой. — Жить будет. Завтра — ко мне. Никаких скачек, никаких геройств. Спать на боку. Ты слышишь, Нетейам?       — Слышу, — кивнул он, разжимая плечи. — Спасибо, бабушка.       — Киара, — тсахик взглянула на неё, — хорошие руки. Останься помочь.       — Да, — сказала Киара. И почувствовала странное, тёплое: её здесь ставят «в руки», и эти руки — уместны.       Когда Мо’ат ушла к следующим раненым, они остались на миг втроём вокруг Нетейама — Кири, Киара и Ло’ак, который всё ещё никак не мог уйти. Тихо, без лишних слов. Кири поправила повязку в последний раз, поцеловала брата в висок. Ло’ак коснулся кулаком кулака — осторожно. Киара просто положила ладонь на край циновки, рядом с его рукой, не касаясь — чтобы он чувствовал присутствие, если захочет.       — Спасибо, — сказал Нетейам, глядя на неё. И в этом «спасибо» было не только за травы.       — Спи, — ответила Киара. — Мы рядом.       Поздно ночью деревня притихла: огонь в очаге дышал редкими искрами, листья шептали, где‑то вдали раз в несколько минут отзывался икран — как если бы лес проверял, все ли на месте. Киара сидела у входа в палатку братьев, поджав ноги, спиной к теплому стволу. Сон не приходил: мысли ходили по кругу, словно по тропе дозора, — то к Ло’аку, который ворочался внутри, то к Нетейаму, чьё дыхание она мысленно считала уже машинально.       Ткань шевельнулась. Нетейам тихо вышел наружу — аккуратно, чтобы не задеть повязку на спине, и присел рядом. Сел прямо, но так, чтобы не тянуть рану. Лицо в полутени, глаза — ясные, бодрствующие.       — Ты почему не спишь? — спросил он негромко.       — Пока вы не уснёте, я не могу, — честно сказала Киара.       Он усмехнулся — коротко, с понимаемым теплом.       — Дозорный, — произнёс он почти ласково.       Они замолчали. Нетейам стянул с плеч тонкую накидку и осторожно накинул её на плечи Киары, прикрывая от ночного ветра.       — Криста сегодня летела ровно, — сказал он после паузы, вглядываясь в звёзды. — Она слышит тебя.       — Она любит ровные маршруты, — улыбнулась Киара. — В отличие от некоторых.       — В отличие от моего брата, — согласился он. — Я помню день, когда ты её взяла, — сказал он тихо. — Криста приняла тебя — и ты улыбнулась… А после — словно стала льдом. Смотрела на нас, как сквозь воду. Почему ты тогда так остыла?       Киара замерла. Вспышки памяти шли в обратном порядке: шершавый камень под коленями, горячий хохот Ло’ака, глаза Нетейама — тёплые, открытые. Как ей было хорошо рядом: до легкости в груди, до опасной ясности. Слишком хорошо. Нельзя. Нельзя, если ты считаешь шаги, слова, имена, если у тебя за пазухой чужая тишина, которую надо нести дальше. От этого «хорошо» становилось дурно, тошнило — как от сладкого корня на голодный желудок.       — Я… — она сглотнула, и голос послушно собрался. — Наверное, я тогда испугалась. У меня давно не было тсахейлу… с Эйвой, — добавила она, не отводя взгляд. — Когда слишком долго не соединяешься, голова шумит, сердце будто в трещинах. Я закрылась, чтобы не рассыпаться. Не держи на меня зла.       — Я не держу, — сказал наконец. — Если тебе надо к Древу — скажи Кири, она пойдёт с тобой. Мы подождём.       Киара коротко кивнула. «Мы подождём» ударило теплом по месту, где она сама себе запрещала согреваться. Хотелось сказать правду целиком — как врезаться в поток и больше не считать камни на дне. Но правда была обоюдоострой. «Я шпионю за вами», — фраза, которая бы перерезала эту ночь пополам. Вместо этого она сказала:       — Я не всегда умею быть с вами… так, как вы умеете быть друг с другом. И когда хорошо — мне ещё хуже. Глупо звучит.       — Не глупо, — покачал он головой. — Когда слишком хорошо, начинаешь ждать, что сейчас накроет волной. Мы так тоже умеем. Просто… — Он мягко коснулся пальцами её запястья. — Держимся за тех, кто рядом.       Она выдохнула. Отмазка про тсахейлу легла ровно, как свежая повязка; не лечит рану, но даёт ей дышать. Настоящая причина пряталась под ней, терпеливо молчала.       — Когда станет плохо — держись ближе к Кири, — повторил он уже серьёзно, возвращаясь к привычной заботе. — Ну, если хочешь, ко мне. Всегда лучше, когда вдвоём.       — Хорошо, — сказала Киара. Взгляды пересеклись, коротко, не цепляясь. Тепло на секунду стало ближе, терпимое.       Из палатки в этот момент донеслось сонное ворчание Ло’ака — он перевернулся на другой бок и что‑то пробурчал про «вонючих икранов». Нетейам и Киара тихо рассмеялись — совсем тихо, чтобы не разбудить ночь.       — Иди ложись, — сказала она, поднимаясь. — Спину — на бок, как сказала бабушка. Утром — к ней. И без геройств.       — Без геройств, — повторил он, и упрямство в голосе стало мягче. Он поднялся, на секунду задержал её запястье — не крепко, как знак — и уже собирался войти, но оглянулся: — Киара… Когда захочешь поговорить — просто скажи.       — Знаю, — тихо ответила она. — Спасибо, дозорный.       Киара посидела ещё чуть‑чуть, пока его дыхание не стало ровным. Тогда позволила себе закрыть глаза. Сон пришёл поздно и неглубоко, как вода, в которую заходишь неохотно — и всё равно заходишь.       Когда её выкинуло из сна, мир был белый. Металл на языке, резкий свет в глаза, короткое, угловатое тело, пальцы, которым внезапно не хватает длины. Киара моргнула — один раз, второй — и только тогда поняла, что лежит в капсуле слишком долго: датчики на экране мигали предупреждениями.       — Наконец‑то, — Крис встал над стеклом, недовольный, но под этим недовольством плескался явный страх. — Ты почти выбила лимит, Киа. Я уже собирался отключать тебя принудительно. Ещё бы десять минут — и выдернул.       Он помог ей приподняться, поправил датчик у горла. Киара открыла рот — хотела сказать «всё нормально» — но не успела.       Дверь раздвинулась, и вошёл Куоритч. Тяжёлые шаги, запах дезинфекции и металла, взгляд, от которого воздух кажется жёстче.       — План меняется, — сказал он без вступлений. — Через несколько дней ты отведёшь детишек Салли и этого Паука к назначенной точке. Координаты и легенду возьмёшь у Кристофера.       Киара ощутила, как внутри шевельнулся холодный, обожжённый слой — тот, что появляется всякий раз, когда слова превращают людей в рычаг.       — Генерал в курсе, — продолжил Майлз. — Разрешение получено. Никакого контакта, только подведёшь. Дальше — мы. Вопросы?       Вопросов было больше, чем воздуха. Но ни один не имел права на звук.       — Поняла, — ответила она тихо, смиренно, удерживая голос от дрожи.       — Хорошо, — он коротко кивнул. — Подготовь повод. Держи их в тени до последнего.       Он ушёл так же быстро, как вошёл. Тишина на секунду показалась громче его шагов. Крис выдохнул, глянул на неё с смесью злости и заботы.       — Как всё прошло? — спросил он, уже мягче, но по‑деловому.       — Живы, — сказала Киара, и это слово стало и отчётом, и молитвой. — Я… потом расскажу. Дай воду.       Он подал. Горечь металла никуда не делась, но под ней пробилась другая — травяная, тёплая. Киара на миг закрыла глаза, увидела ночь, палатки, как Нетейам сел рядом, как Ло’ак бурчит во сне. Открыла глаза.       — Справишься? — тихо спросил Крис.       — Справлюсь. Веду себя естественно. Через несколько дней — подведу.

***

      Впервые за долгое время Кристофер не спорил — только сидел напротив, согнутый над светящейся картой, и водил пальцем по линии, которую они с Киарой чертили уже в десятый раз. В комнате пахло озоном от кондиционеров и старой смолой, которой пропитаны их полевые ремни. За стеклянной перегородкой мерцали капсулы, и от этой тишины любая мысль звенела громче.       — Повод простой, — сказал он глухо, не поднимая глаз. — Шелковый лес. Ты же там якобы родилась и жила. Ностальгия, сказки, «показать места детства». Это они примут. Маршрут — через западный гребень, а потом ты ведёшь их сюда. — Он постучал костяшкой по карте в точке, где лес обозначали серые штрихи старого пожара. — Место финальной схватки. Заброшенный вагон внизу по течению отсюда.       — Это далеко, — тихо ответила Киара.       — Киа, я не радуюсь. Но приказ есть приказ. Ты ведёшь их. Без контакта. Дальше — мы.       Она молчала. На карте шелковый лес был похож на мягкую, тёплую паутину, которая держит, если не дёргаться. Она же собиралась эту паутину резать — чужими руками. В горле стоял вкус металла из капсулы; казалось, он проступил теперь и в кровь.              День «Х» сложился так, будто лес сам подыграл. Нетейам ушёл с Джейком и Нейтири на охоту; в деревне царила вакуумная тишина — никто не мешал. Первым Киара нашла Ло’ака: тот сидел на настиле, шнуровал новую пращу и делал вид, что его ничего не интересует, кроме узлов.       — Шелковый лес? — её голос был легок, как перо. — Хочу сходить.       — Шелковый? — глаза Ло’ака вспыхнули, как угли. — Запретный, далёкий, опасный? Я в деле уже три раза!       Паука нашла через четверть часа: тот ковырялся в разобранном дыхательном клапане, а в волосах у него застряли листочки. Он скривился, услышав про «поход всей толпой».       — Зачем брать Тук? — ворчал он, когда через час их компания уже собиралась у дальнего мостка. — Она маленькая. Будем идти как улитки. И если что — она первая закричит.       Тук, сложив руки на груди, глядела на него так, как будто могла испепелить взглядом.       — Если меня не возьмёте, я всё‑всё расскажу маме, — отчеканила она, покачивая ногой.       — «Если меня не возьмёте, я всё‑всё расскажу маме», — Ло’ак тут же перешёл на тонкую, насмешливо‑властную пародию, копируя её выражение лица и отчеканенные словечки. — Видишь, Паук? Это наш пропуск. Эйва охраняет честных и шантажистов.       — Очень смешно, — буркнул Паук, но уголки губ у него дрогнули.       Кири появилась последней. В её спокойствии было что‑то настороженное: взгляд задерживался на Киаре на пол‑ударе дольше. Но она ничего не сказала — только поправила украшения на Тук, оставила на её щеке быстрый поцелуй и кивнула: идём.       Они двинулись в путь, и первые часа два поход напоминал дружескую вылазку. Дорога петляла по корням, как по ребрам гигантских животных; шелковый лес встречал их мягкими лентами светящихся нитей, которые цеплялись за косы и плечи, пахли мёдом и дождём. Они прыгали по низким веткам, ловили равновесие на перекладинах лиан, смеялись, когда Ло’ак, изобразив старого рассказчика, начал громким шёпотом пугать Тук историями о духах, что путают ноги тем, кто слишком хвастается.       Киара шла впереди, и каждый раз, когда тропа уверенно вела вглубь шелкового леса — туда, где действительно было её «якобы детство», — она делала шаг в сторону. Сначала почти незаметный, будто уведённый красивым светляком. Потом — настойчивее: на гребне она не свернула к знакомому роднику, повела их ниже, туда, где лишайники сменялись сухими, серыми волосками гари. В груди у неё тянуло, как от слишком туго затянутого ремня. Она делала это нехотя, медленно, стараясь, чтобы сам лес был ей соучастником — то подсовывал удобную лиану, то закрывал прежнюю тропу упавшей веткой. Паук бухтел про Тук ещё пару раз, пока та не откусила у него из рук сушёный фрукт и не заявила, что у маленьких ноги короче, значит, они устают меньше, потому что меньше шагают. Ло’ак пародировал её математические выводы с таким видом, будто открыл закон мироздания.       Когда туман стал пахнуть старыми угольками, а птицы сменили песни на короткие тревожные свисты, Киара поняла, что они близко. Лес редел; меж корней проступали куски старого металла, заросшие мхом, как камни. И вдруг — в глубокой чаше из переплетённых ветвей — они увидели его: вертолёт, увязший в листве, как насекомое в янтаре.       Фюзеляж пророс зелёными ремнями лиан; в трещинах пластика поселились мелкие белые цветы. На боку бледнела призрачная надпись RDA, изъеденная дождями. Внутри, за мутным стеклом кабины, темнело неподвижное.       — Ого, — выдохнул Паук и уже тянулся к люку, как к игрушке из своего мира.       — Осторожно, — сказала Кири, взглядом проверяя прочность лоз.       Они прыгнули на корпус один за другим, как на толстое дерево. Под ногами глухо отозвался пустой резонатор. Киара шла последней, хотя сердце толкало её вперёд — как если бы оно знало, что её ждёт. У люка она задержала ладонь на холодном борту, вдохнула запах: мокрая ржавчина, старый жир, сухая плесень. Влезла в кабину, перешагнув через раскрошенный порог.       Внутри было тихо, как в глубокой пещере. Паутина висела изломанными нотами, прилипала к скулам. На приборной панели вросли в пластик прозрачные семена, как чужие звёзды. А дальше — кресло пилота, ремни, затянувшиеся когда‑то в последний раз. На месте пилота сидели кости, одетые в остатки формы: ткань превратилась в сухую кору, но ворот, карманы и нашивки ещё читались. Череп смотрел вперёд пустыми глазницами — не страшно, а непостижимо спокойно. Сквозь грудную клетку, чуть левее, торчал древко — тёмное, высохшее. Наконечник ушёл глубоко в спинку, и даже спустя годы в древесине стрелы оставался едва уловимый запах холодной смолы. Стрела Нейтири.       На приборной панели, возле треснувшего компаса, лежал круглый металлический значок, прижатый временем к пластмассе. Киара подняла его двумя пальцами. Ранка на кольце буквы «Р» содрала кожу. На значке было выбито: БРАУН. Под ногтями у неё словно заскрипели песчинки. В голове перевернулось что‑то старое: полузабытые слова Кристофера, обронённые в шутку намёки, «тот вылет», «тот пилот», «досье закрыто». Сложилось простым, неумолимым ответом.       Это был её отец.       Звук мира ушёл, как вода при отливе. Остался только тонкий писк — как если бы кто‑то сжал в кулаке комара и не отпускал. Киара стояла, вцепившись в значок, и не могла вдохнуть. Пальцы дрогнули — и она спрятала металл в карман у набедренной повязки, туда, где тепло кожи быстро прогревает холодные вещи.       — Киара? — голос Ло’ака прозвучал слишком близко. Он заглянул в кабину, заметил, как побелели у неё губы. — Эй. Ты в порядке?       Она моргнула, силой оторвала взгляд от стрелы и черепа, почувствовала, как возвращается шум — дыхание друзей, шорох Тук, которая снаружи суёт лицо в разбитый иллюминатор, бормотание Паука, который уже тянется к рычагам, хотя рычагам давно нечему слушаться.       — Просто… испугалась, — сказала она, тщательно укладывая голос в ровную дорожку. — Не ожидала увидеть… кости. И стрелу. — Она чуть улыбнулась, тонко, как лезвие. — Нейтири всегда попадает.       Ло’ак прищурился, но кивнул. Протянул руку — не трогая, просто чтобы она видела, что рука есть. Кири молча положила ладонь Киаре на плечо, коротко, как знак, и отвела взгляд, будто давая ей побыть одной в этой тесной кабине. Тук дыхнула на стекло и нарисовала там сердечко. Паук, уже забравшийся на место стрелка, комментировал вслух: «Если бы тут было питание, я бы завёл… да ладно, шучу, не завёл бы». Его ворчание возвращало привычный шум жизни, и за это Киара была ему благодарна.       Она ещё раз провела взглядом по кабине, запоминая всё, что могло пригодиться её памяти, как карта на чёрные времена: трещина, похожая на молнию, на правом стекле; маленький, выцветший стикер с нарисованной собачьей мордой на пульте; осколок синего стекла в щели между педалями; чёрная полоска копоти, как отпечаток ладони, возле кнопки аварийного маяка. Всё это было чьей‑то жизнью, сжатой до нескольких примет, — и теперь стало её ношей.       — Пошли, — сказала она наконец, вылезая обратно на тёплую лиану. — Тут держаться опасно. Ветви могут не выдержать.       Ло’ак помог ей спрыгнуть, при этом ничего не спрашивая. Кири обняла Тук и подтолкнула Паука к выходу. Лес, будто прислушавшись, вздохнул — и снова зашептал ветками. Киара ощутила, как значок давит на бедро — крошечный круг, тяжёлый, как план, который она выбрала. Они двинулись дальше, в сторону, где за серой кромкой пожара внизу прятался вагон с прошлым Джейка, а её собственное прошлое впервые за долгое время вышло навстречу, где она менее всего этого ждала.       Они ещё не дошли до вагона, когда Ло’ак резко присел, раздвинул пальцами влажные листья и провёл костяшками по мягкой земле. В воздухе стоял запах сырой глины и чего‑то резкого, машинного — как будто лес на миг вдохнул дым. На грунте отпечатались зубчатые следы — крупные, с прямым шагом. Тут и там — обломанные стебли с ещё блестящими каплями сока, пружинящие назад травинки, свежий срез у папоротника.       — Подождите, — шепнул он. — Они только что прошли. Не наши.       Киара ощутила, как холодный обод затянулся вокруг рёбер. Узоры подошв, ширина шага, чуть заметный след масляной плёнки на лужице — всё слиплось в один ответ. Это не охотники из клана. Это они. Паника поднялась волной, ударила к горлу и стала там глухим камнем. Она заставила себя дышать — коротко, негромко, как учила себя для чужих планов.       Кусты впереди дрогнули, и лес одновременно стал ближе и бесконечно далёким. Через редкие просветы лиан промелькнули силуэты: высокие, синешкурые, но покрытые камуфляжем, перемазанным по щекам и рукам; шлемы с креплениями для оптики, приглушённые каркасы бронежилетов; короткие автоматы с длинными глушителями. Рекомы шли веером, как стая, в темпе людей, но с кошачьей тишиной аватаров. В центре — он. Куоритч. Лицо в грязевых полосах, взгляд — как прицельная сетка. Он ступал, как будто это он придумал эту тропу.       — Надо отцу сказать… — выдохнул Ло’ак, уже отступая в тень.       — Ты чего, он же нам башку открутит! — зашипел Паук.       Они отпрянули глубже в чащу. Ло’ак нащупал пальцами у шеи, нажал пластину датчика — в горле у него перекатился сухой звук.       — Адский Пёс, Адский Пёс, это Зоркий Глаз, приём! — шёпот шёл в микрофон жёстко, как в стекло. — Здесь странные ребята. С виду аватары… но в камуфляже и с автоматами. Приём.       Киара надела наушник; мир тут же сузился до тёплого шороха голосов и белого шума помех. Чужой лес отступил на шаг — она слышала дом.       — Твои координаты, приём, — голос Джейка был ровным и очень близким, с железом под кожей.       — Мы… у вагончика, — неуверенно сказал Ло’ак, сглотнув.       — Кто это «мы»? — Джейк мгновенно стал жёстче.       — Я, Киара, Паук, Кири… и Тук, — проговорил он.       Тишина в линии натянулась, как тетива.       — Сын, слушай внимательно, — в голосе Джейка звякнула сталь. — Уходите оттуда. И чтоб не единого звука. Повторяю: ни звука.       Они начали пятиться. Листья шуршали шёлком, мокрые ветки скользили по плечам. Киара отметила, как пульс у неё под пальцами совпал с каплями с листвы, и успела подумать: «План провален». В тот же миг лес взорвался людьми.       Рекомы выкатились из зелени, как тени, ставшие твёрдыми: короткие рывки, мушки оружия, на кору легли красные точки лазеров — холодные, как насекомьи глаза. Крики «На колени!» — хриплые, с военной экономией воздуха. Их скрутили быстро и без лишних слов: пластиковые стяжки впились в запястья, пахнущие новыми наручниками; ботинки хрустнули по мелким косточкам сухих ягод под ногами.       Киару схватила Жница — рука жёсткая, но осторожная, пальцы проверили, не вывернут ли локоть, не перетянут ли ремень. Остальные действовали грубо: Паука толкнули лицом в мох, Кири свели руки так, что она зашипела, Тук всхлипнула, но сдержалась. Ло’ак поднял на Куоритча взгляд и, не отводя глаз, показал обеими руками средние пальцы — нагло, без страха, словно это единственное, что ещё было по его воле.       — Значит, его сынок, — улыбнулся Куоритч — не зубами, а привычкой. В улыбке было узнавание, не радость.       Ло’ак зашипел, как дикий зверёк.       — Ну да, точно, — спокойно добавил Куоритч и резко, почти без движения, схватил его за косу. Пальцы сомкнулись на тонких жилах — там, где линия — не просто волосы. Ло’ак глухо застонал; у Киары внутри что‑то скрутилось, будто это её дернули за сердце. Глаза сами наполнились — не от страха, от бессилия, от того, что её же дорога привела их в этот круг.       — Синий вызывает Купол, приём, — Куоритч говорил в передатчик так, будто диктовал список. — У нас пленные, представляющие особую ценность.       — Купол на связи. Вас понял. — ответил динамик, треснувший помехой.       Их отвели в сторону — на маленькую прогалину с низкой травой, где земля была мягкая, как губка, и отдавалась под коленями. Киару увели чуть дальше, под покров густых листьев. Жница удерживала её не за горло, а за талию — крепко, но так, чтобы она могла дышать.       Киара нащупала в кармане у набедренной повязки маленький круг — значок с её фамилией. Металл был тёплым от её кожи. Она повернулась так, чтобы их прикрывала лиана, и вложила жетон в ладонь Жницы. Та задержала дыхание — на миг. В глазах мелькнуло то ли узнавание, то ли чистое удивление.       — Потом, — одними губами сказала Киара. — Пожалуйста.       Небо сжалось. Тени стали гуще. Первый глухой удар грома катнулся где‑то за хребтом. В воздухе запахло мокрой пылью и зелёным перцем. Дождь завесой лёг между деревьями, крупные капли били по лопастям папоротников, барабанили по затылкам. Жница чуть сильнее притянула Киару к себе, прикрывая её от скользкой почвы.       Киара уже подалась вперёд, собираясь прошептать: «Салли в курсе, они идут», — как лес прорезал знакомый всем детям звук — тонкий, чистый, как крик ночной птицы, растянутый в воздухе до резкой ноты. Зов Нейтири. У Киары мгновенно напряглась каждая мышца — не страх, узнавание. Ло’ак поднял голову со злой радостью. Тук широкими глазами уставилась в кроны. Кири, даже с заломленными руками, улыбнулась на полвздоха.       Солдат, державший Кири и Паука, качнулся — и рухнул, как перерубленное дерево. Стрела торчала у него из виска; древко ещё дрожало, передавая через воздух едва слышимую вибрацию. Лес вдохнул полно. Где‑то слева мелькнула тень, похожая на движение ящерицы по стволу, и тут же растворилась. Рекомы одновременно присели, подняли стволы       — Сзади контакт! Противник с тыла! — пронзительно крикнул Куоритч, его голос смешался с глухим стуком шагов и звуками стрел.       Сразу началась пальба. Тихий лес превратился в поле напряжённого боя; деревья, которые когда‑то ласково окутывали их, теперь стали укрытием для обоих сторон. Звуки слились в шумный хаос, и в этом моменте Ло’ак, схватив острый клык ситуации, быстро укусил рекома за руку. В тот же миг, как враг взвыл от неожиданности, он выдернул руку и освободился, местами нарастая со скоростью мысли.       — Кири! — Выкрикнул он, бросаясь к своей сестре, протягивая ей обе руки. Паука, Тук и, конечно, Киару тоже нужно было освободить.       Он схватил её за руку, и они кинулись в сторону, бежали, не останавливаясь, подальше от этого огня, от звука, который рвался в их уши. Крики, крики, выбросы. Сзади в разнобой вызвались выстрелы, и с ним вместе сердце Киары начинало изрыгать неверие — они были совсем близки к спасению, пока Джейк и Нейтири заняты устранением врагов.       Киара краем глаза заметила Нетейама, его фигура, сверкнувшая на свету, и в груди у неё болезненно сжалось. Он был там — защищая, сражаясь за свою семью, и даже в этом хаосе её взгляд запомнил каждую его деталь. Но вот лишь мгновение, как вспышка молнии, и она снова сжалась, когда раздался глухой взрыв позади них — утихшее эхо зазвенело в ушах, а Паук вдруг полетел с ветки, словно сброшенный лист. Его крики шумели, Кири истошно закричала, как будто от боли, потери.       — Бежим! — крикнула Киара, почти теряя голос.       Краем глаза она успела заметить, как Куоритч среди всей суматохи схватил Паука, закинул его на плечо — он выглядел живым, помятым, но живым. В моменте Киара выдохнула: хотя бы что-то. Настолько страшное, что она задыхалась от облегчения.       Когда им удалось оторваться от погони, они пересеклись со всеми. Тук сразу же прыгнула на руки к Нейтири, глаза её сияли от счастья, даже несмотря на ужас вокруг. Но в этот момент Киара не выдержала — слезы сами потекли по её щекам, не останавливаясь — не только из-за провала, а от всего, что накапливалось за последнее время. Каждая слеза несла груз, который обрушился на неё, как целый шар в уничижительном снегопаде.       Ло’ак тут же обнял её, его сильные руки как будто защищали любых демонов, которые могли существовать, вырываясь из него. Не успел уйти ни минуту, а следом за ним Нетейам тоже попытался успокоить её, положив руку на плечо.       Но, судя по всему, их слова поддержки не смогли сдержать боль Кири, которая, сильно и безнадёжно громко плакала. Страх и горечь вместе с подъемом осознания обрушились на них. Она знала, что забрали Паука, её защитника, её друга. Это было слишком для всех них.