Начало хаоса 1.2

Мидория не мог ждать. Связь оборвалась три дня назад, заменив привычный гул интернета мертвой тишиной. Он перенес оборудование в самое, казалось бы, неподходящее место: на кухню. Это была единственная комната, где было достаточно рабочего пространства и удобный доступ к электричеству, и что более важно — достаточно бытовых шкафов для быстрого сокрытия. Каждый прибор, каждая пробирка, которую он стащил из лабораторий Академии, отзывалась в нем острой болью и стыдом. Он презирал себя за этот акт воровства, но оправдывал тем, что если Вселенная погибнет, то и оборудование погибнет вместе с ней. Это был акт отчаяния, направленный на высшее благо, но тяжесть этого поступка душила его. Кухонный стол превратился в научный центр: полуразобранный спектрометр, самодельный масс-анализатор и десяток осциллографов. Изуку начал свои эксперименты, сосредоточившись на анализе энергетического спектра излучения. Напряжение было невероятным. Оно было удвоено страхом перед проверками и необходимостью быстро маскировать свою работу. Первый визит полиции произошел на следующий день. Двое мужчин в помятой форме, с усталыми глазами и нескрываемым раздражением, постучали в дверь. Как только Изуку слышал стук, начинался безумный ритуал. Он рвал провода, с грохотом прятал осциллографы в нижние кухонные шкафы, закидывал реагенты в ящик для овощей и покрывал главный спектрометр старым покрывалом, притворяясь, что это просто грязная куча белья. Это была гонка. Каждый раз, когда полицейские проходили по кухне, Изуку казалось, что его сердце сейчас выпрыгнет. Но удивительным образом ему всегда везло. Полицейские были слишком уставшими, слишком равнодушными или просто слишком занятыми собственными проблемами, чтобы обратить внимание на странный запах озона и приоткрытый шкаф под раковиной. После первых трех дней визиты стали приходить не раз в день, а раз в два дня. Полицейский, который приходил последним, был один, и выглядел он так, будто ему плевать на всё. Преступность повысилась, и связь оборвалась навсегда. На одиннадцатый день после обрыва связи проверка не пришла. Изуку напрягся. Это было не облегчение, а страх. Он выглянул через жалюзи и увидел, что на углу улицы в темноте орудует группа мародеров. Полиция не пришла. Он закрыл фанерой окна, понимая, что впереди была самая опасная фаза — работа с оборудованием, пока улицы погружались в анархию, и ожидание человека, что всех спасет, который мог не появиться. Связь оборвалась, полиция и герои постепенно сходили на нет. Изуку Мидория был заперт в своем доме, невольно воруя время у Вселенной; но снаружи, в мире, где царили анархия и страх, другие боролись совершенно иным образом.

***

Городской пейзаж стал царством бесшумного ужаса. Проверки, которые иногда приходили к Мидории, были последними вздохами порядка. Больше героев не слышали, их голоса, их призывы к помощи растворились в тишине. Преступность выросла, как сорняк на плодородной почве паники. Мародёры, отчаявшиеся люди, и те, кто просто решил, что правила больше не действуют, рыскали по улицам. Но были и те, кто не мог смириться с концом. Мина Ашидо, чья жизнь всегда была яркой вспышкой, не думала о мародерстве или о собственном спасении. Ее костюм героя был давно испачкан не кислотой, а кровью и грязью. Она работала в спешно организованном полевом госпитале, который раньше был заброшенной школой. Она помогала тем, кто не мог найти помощи: жертвам нападений, обморожения и странных, необъяснимых болезней, которые, как она подозревала, были первыми земными проявлениями распада. Она никогда не была такой сильной. Она тащила носилки, успокаивала напуганных детей, делала перевязки и делилась последней водой. Ее дар кислоты теперь почти не использовался, ей нужна была только ее энергия и бесконечная доброта. Каждый вечер, возвращаясь в свое временное убежище, Мина чувствовала себя пустой, но удовлетворенной. Она отдала всё, что могла. В конце одного из таких дней, когда она поднималась по лестнице, ее стопа внезапно пронзила такая адская боль, что она едва не закричала. Она опустила взгляд. Кожа на ее правой щиколотке, обычно гладкая и розовая, выглядела так, будто ее текстуру заменили на мелкий, сухой песок. Участок кости под кожей казался не плотным, а хрупким и серым. Мина рухнула на ступеньки, схватившись за ногу. Это был не перелом. Это был распад. Необратимый, идущий изнутри, как те тускнеющие звезды Ориона, о которых она слышала в последних новостях перед обрывом связи. Узнав о случившемся, Эйджиро Киришима примчался в госпиталь, игнорируя призывы врачей оставаться в своем корпусе. Он нашел ее в маленькой, грязной комнате, которую отвели под изолятор для героев. Увидев ее, с ее всегда сияющей улыбкой, замененной гримасой страха и боли, сердце Киришимы сжалось до размеров камня. Его Несокрушимость всегда была физической, но теперь она стала моральной: он не собирался ломаться. Он сел рядом с ней, аккуратно взяв ее руку, избегая касаться ее ноги. — Эй, Мина, — сказал он, его голос был на удивление твердым. — Мне сказали, все рассказали. Ты всегда держишься до последнего, не думая о себе. Мина попыталась улыбнуться, но это выглядело как искажение боли. — Эйджиро, уходи. Ты не понимаешь. Это... это тот самый распад. Он идёт к нам. Уходи. Я не хочу, чтобы ты... — Я никуда не пойду, — он сжал ее руку, его глаза, обычно полные веселья, горели решимостью. — Ты думаешь, я оставлю своего лучшего друга? Девушку, которую... — он запнулся, но тут же продолжил, его голос звучал как клятва, — Девушку, что в беде, одну? Нет. Моя геройская суть не позволит. Ты научила меня быть сильным, и я буду сильным для тебя. Эйджиро был ее тенью, ее сиделкой, ее единственным окном в мир, который медленно исчезал. Он приносил ей еду, воду, перевязывал ее ногу, которая с каждым днем выглядела все хуже — не гноилась, а буквально превращалась в серую, хрупкую, кристаллическую пыль. Их отношения стали интимными и глубокими в условиях крайней трагедии. Мина постоянно пыталась прогнать его: — Киришима, пожалуйста, перестань! Ты проводишь со мной дни и ночи. Если это заразно, если это просто передается, я не прощу себе, если ты... — Не говори глупостей, — перебивал он, аккуратно поправляя ей подушку. — Зараза? Это Вселенная ломается. Ты думаешь, я боюсь? Я не боюсь ничего, пока я здесь с тобой. Мне плевать на остальной мир. Мне нужен только этот месяц, эта неделя, этот день. Мы же настоящие герои, Мина. Мы держимся, пока это возможно. Она знала, что не сможет его победить. Его Несокрушимость была сильнее ее страха. Дни были наполнены болью, но ночи — тихими разговорами, воспоминаниями о школе, о тренировках. Они смеялись над старыми шутками, хотя смех Мины часто переходил в хриплый кашель, а слезы Эйджиро прятались в полумраке. Они жили, будто у них в запасе была целая вечность, хотя за окном слышался шум рушащейся цивилизации. Это была любовь в самой чистой, трагической форме: осознание того, что каждый момент может стать последним, и выбор провести его вместе, несмотря ни на что. Месяц прошел. Распад Мины уже достиг последней точки, она едва могла дышать, а ее кожа была тонкой и полупрозрачной, как старая пергаментная бумага. Киришима держал ее на руках, прислонившись спиной к стене. Он знал, что пришло время. — Мина, — прошептал он, его голос был сорванным и полным слёз, но твёрдым, как сталь. — Я хочу, чтобы ты знала, почему я остался. Я знаю, ты просила меня уйти, чтобы защитить меня. Но я остался, потому что... Потому что я люблю тебя, Мина. Всегда любил. Ты моя улыбка, ты мой свет, ты причина, по которой я стал таким, какой я есть. Мое сердце не может стать несокрушимым, если тебя в нем нет. Он ждал ответа, но Мина лишь слабо улыбнулась. — Эйджиро, — прошептала она, и это было последнее слово. В тот самый момент, когда его имя слетело с ее губ, процесс завершился. Ее тело, с которым он жил этот месяц, ее руки, которые он держал, ее волосы цвета жвачки — всё это перестало быть материей. Он почувствовал внезапную легкость, а затем увидел: Мина Ашидо рассыпалась в его объятиях, превратившись в горсть тёплой, серой, мелкой пыли. Пыль просыпалась сквозь его пальцы, падая на грязный пол. Все, что осталось от его любви, это невесомое облачко. Эйджиро Киришима сидел в изоляторе в течение нескольких часов. Время перестало существовать. Он смотрел на горстку пыли на полу, не в силах пошевелиться. Вся его сила, вся его Несокрушимость, вся его вера оказались бесполезны перед лицом распада Вселенной. Он не смог спасти свой Свет. Отчаяние не просто сковало его. Оно заменило собой его душу. Он поднялся, нашел старую веревку и, не проронив больше ни слезинки, сделал то, что, по его мнению, было единственным логичным и достойным завершением его истории. Его геройский путь закончился не в славном бою, а в тишине и таске. На следующее утро, когда кто-то из немногих оставшихся работников госпиталя пришёл проверить палату, они нашли Эйджиро Киришиму. Он висел в петле, рядом с грязной кроватью, а на полу, под его опущенными ногами, лежала маленькая горстка серой пыли — всё, что осталось от его любви, ради которой он остался. Прошло два дня после того, как в госпитале замерла жизнь. Два дня, в течение которых Эйджиро Киришима оставался висеть в тишине, а прах Мины Ашидо лежал на полу. Изуку Мидория, запертый в своей кухонной лаборатории, ничего не знал об этой трагедии, но Кацуки Бакуго узнал. Слухи в рушащемся мире распространялись, как ржавчина. Оставшиеся медики, увидев сцену в изоляторе, не могли молчать. Когда известие достигло Кацуки, оно ударило его не как взрыв, а как полная и внезапная декомпрессия. Прежняя грубость, бешеная энергия и гордыня — всё это мгновенно схлопнулось, оставив после себя лишь пустоту, одетую в таску и безэмоциональность. Он не кричал, не взрывался. Он просто стоял посреди разрушенной улицы, его руки, способные разрушать здания, безвольно висели. Его лицо, всегда искажённое гневной решимостью, стало гладким, как камень. Они были его лучшими друзьями. И теперь их не существовало. «Они погибли не в бою. Их не убил злодей. Их поглотила, блять, пыль!» — эта мысль была страшнее любого поражения. Кацуки продолжал патрулировать. Ловить преступников. Тратить последние силы на защиту и укрепление справедливости, которая давно стерлась, превратившись в бессмысленный ритуал. Он бил мародеров сильнее, чем когда-либо, его удары были резкими, механическими, без прежней яростной страсти. Он был машиной для восстановления порядка, которая функционировала исключительно по инерции. Его работа заканчивалась, и он всегда возвращался домой, в дом, где не было ни единой души. Родители Кацуки были в числе первых жертв. Они погибли одними из первых, в тот же день обрыва связи. Его удары взрывались наружу, но смерти били по нему больнее, чем любой противник. Заходя в дом, он чувствовал удушающую тишину. Тишину, которую не могли заполнить ни взрывы на улице, ни его собственные удары. Он садился на кухне, опустошенный, и смотрел на трещину в стене. Он потерял связь со всеми, кроме одного. Рядом с Бакуго остался только Денки Каминари. Денки, чье отчаянное безумие было иным, нежели пустота Кацуки. Денки не стал пустым. Он стал прозрачным. Каждый раз, когда они встречались, чтобы координировать патрулирование, Каминари пытался поддержать его глупой шуткой не по теме, пытаясь разогнать таску: — Эй, Кацуки, знаешь, почему молнии никогда не лгут? Потому что они всегда попадают в цель! Ха!... Кацуки не отвечал. Он лишь отводил взгляд. Он знал, что эти шутки были последними, ржавыми звеньями цепи, удерживавшими Денки над бездной. Денки Каминари, как и Бакуго, узнав о смерти друзей, впал в отчаянное безумие, но проявилось оно в ненависти. Он не мог смириться с тем, что мир, которому они отдавали свои жизни, рушится не только из-за распада, но и из-за человеческой подлости. Он презирал людей, что мародёрили, убивали и насиловали, когда мир нуждался в сплочённости. В его глазах, эти люди были вирусом, который разрушал цивилизацию быстрее, чем распад. Он считал, что именно такие люди служат уничтожению. Его прежняя мягкость исчезла. Теперь, ловя преступников, он терял связь с реальностью. Его электрические разряды стали беспощадными, а взгляд — ледяным. Он больше не обездвиживал. Он наказывал. В один из вечеров они вместе преследовали двух мародеров, укравших медикаменты. Бакуго, следуя протоколу, собирался их обезвредить и связать. Каминари опередил его. — Вы, куски дерьма, — прорычал Денки, и его голос был так низок и полон ярости, что это не было похоже на того Каминари, которого знал Кацуки. — Вы отнимаете последнее, что может спасти людей. В то время как наши друзья... умирают. Вы заслуживаете только смерти. Денки поднял руку. Сверкающий, чистый, белый заряд электричества, который не был похож на его обычные, хаотичные разряды, ударил в землю рядом с преступниками. Они упали, скрюченные от боли, их одежда дымилась. Кацуки пришел в шок. Он подбежал к другу и схватил его за плечо. — Каминари! Что это было, черт возьми?! Ты их убил?! Денки выдернул плечо и впервые посмотрел на Кацуки без малейшей искорки юмора. Его глаза были пусты, но полны застывшего, жгучего разочарования. — Нет. Но мог бы. И я не пожалел бы. Это не люди, Бакуго. Это дерьмо, которое должно быть смыто, чтобы остатки человечества смогли бороться с настоящим врагом. Ты не понимаешь? У нас нет времени! Гнев Денки, его внезапная жестокость и полное отторжение прежних идеалов бросали в дрожь самого Бакуго. Кацуки, человек, чьим девизом всегда было "победа любой ценой", теперь чувствовал себя более человечным, чем его друг. Денки перешагнул черту, которую Кацуки, даже в своем опустошении, не мог переступить. Кацуки осознал, что в этом умирающем мире он потерял не только Мину и Эйджиро. Он терял свою последнюю нить — своего последнего друга, который медленно погружался в безумие, мотивированное болью и праведной ненавистью. Они были двумя осколками, державшимися вместе только весом общей трагедии. И этой ночью Кацуки вернулся в свой пустой дом, где тишина казалась ещё более оглушительной, чем прежде. Он остался один, опустошённый, без друзей и с тенью безумия в лице единственного оставшегося товарища.

***

В то время как Изуку Мидория в одиночку боролся с таинственным распадом на своей кухне, а Кацуки Бакуго и Денки Каминари переживали личный апокалипсис на улицах, в одном из последних функционирующих исследовательских центров шла иная битва. Это была битва интеллекта против неизбежного физического закона. Момо Яойорозу и Шото Тодороки, вместе со своими бывшими наставниками, с головой погрузились в работу. Их причуды, их аналитические способности, которые когда-то использовались для создания оружия и льда, теперь были брошены на алтарь физики и химии. Момо, чья Причуда Создания позволяла ей мгновенно материализовывать неорганические объекты, стала бесценным ресурсом. Она создавала уникальные сплавы, фильтры, тестовые камеры и детали для экспериментальных реакторов — по сути, она была живым 3D-принтером для всего, что не могли больше производить разрушенные заводы. Тодороки, используя контроль над огнем и льдом, регулировал сверхточные температуры, необходимые для стабилизации нестабильных изотопов и замедления реакций распада. — Шото, мне нужна температура ровно на пять градусов ниже точки перехода! — командовала Момо, ее руки тряслись от напряжения. Шото не отвечал, его лицо было сосредоточено, как лед. Идеальное пламя сменялось мгновенным обледенением — абсолютный контроль. Но даже их совместный ум, поддержанный последними функционирующими учёными, не мог найти способа избавить людей от распада. Они находили его проявления в почве, в воде, в организмах. Это не была болезнь; это было уничтожение материи на базовом уровне. Один за другим, учёные сдавались. Они уходили домой, чтобы провести последние дни с семьями, или просто исчезали, сломленные осознанием бессилия. Тогда в лаборатории осталось только двое. Момо и Шото. К ним присоединился третий — Нейто Монома. После гибели своих одноклассников, Комори и Кэндо, его прежняя надменность и саркастичность сменилась на безжалостную серьезность и холодной анализирование. Он больше не хотел быть лучше Бакуго; он просто хотел, чтобы его друзья не умерли зря. Он использовал свою Причуду Копирования, чтобы дублировать и комбинировать навыки оставшихся инженеров, чтобы анализировать ошибки в расчетах и проверять гипотезы. Все трое работали над лекарством, не зная, что именно пытаются создать. Анти-распад, стабилизатор, обратный катализатор? Они больше не были героями в масках, но продолжали искать способ исцелить людей. Их лаборатория стала последним бастионом разума, окруженным безумием.

***

В то же время, как рушились научные структуры, начала рушиться и социальная ткань. С ростом анархии и осознанием неминуемой смерти, люди искали утешение не в науке, а в высшей силе. Ибара Сиодзаки, чья Причуда Плеть всегда напоминала о ее набожности, стала одним из ключевых лидеров в создании культов и поклонений. Она не стремилась к власти; этот жест был для спасения отчаявшихся, тех, кто боялся умирать и цеплялся за любую надежду на милость. Ее проповеди были просты и полны света: распад — это не проклятие, а Кара Божья за гордыню человечества. Чтобы спастись, нужно очищение, молитва и смирение. Она собрала вокруг себя тысячи последователей, которые наполнили последние оставшиеся церкви и храмы. Ей помогали ее друзья, которые, как и она, искали смысл в хаосе: Ханта Серо, Коджи Кода, ТэцуТэцу ТэцуТэцу и Хизаши Шинсо. Серо использовал свой скотч, чтобы скреплять обломки и создавать укрытия, Кода успокаивал животных, которые сходили с ума от распада, ТэцуТэцу был их силой и охраной, а Шинсо — голосом, направляющим толпу к порядку. Но со временем безумие начало подходить и к самим верующим. Убеждение в Каре Божьей быстро переросло в фанатизм. Верующие начали искать "виновных" и "чистых" для жертвоприношений, чтобы «смиловать божественную кару». Первые бунты начались в старом соборе, который Ибара использовала как главное убежище. Верующие, одержимые страхом, требовали принести в жертву детей, родившихся после появления распада. Коджи Кода попытался их остановить. Он, с его огромной добротой и невинностью, искренне поверил людям, что они могут услышать его. Он обратился к ним, его жесты были полны мольбы. Но толпа, ослепленная страхом, обманула его. Они набросились на него со всех сторон. Кода, неспособный причинить вред людям даже в целях самозащиты, был жестоко растерзан толпой, которая еще вчера молилась рядом с ним. Его смерть сломила дух общины. Ханта Серо погиб вскоре после этого. Когда бунтовщики начали разрушать соседнее здание, чтобы использовать обломки для строительства баррикад, Серо бросился внутрь, чтобы спасти невинных детей, оказавшихся под завалом. Он успел вытащить двоих, но в тот момент, когда он собирался вытащить третьего, на него упал обломок несущей стены. Его Причуда, его ленты, застыли на полпути, не сумев выдержать веса здания. Серо погиб под обломками, защищая тех, кто его даже не знал. Через пару дней после гибели Коды и Серо, ТэцуТэцу ТэцуТэцу пал жертвой своей преданности. Во время ожесточенного бунта, когда обезумевшие верующие атаковали оставшуюся группу Ибары, они сосредоточили огонь на самом уязвимом — Хизаши Шинсо, который был ценен как переговорщик, но слаб в ближнем бою. ТэцуТэцу, чье тело было сталью, принял на себя весь удар. Он буквально закрыл Шинсо своим телом, став живым щитом, пока его собственная материя, его железные клетки, не начали распадаться быстрее, чем он мог их укрепить. Он рухнул, тяжело дыша, его тело вернулось к плоти. — Шинсо... беги... — это были его последние слова. Вера, что должна была спасти и дать надежду человечеству, превратилась в хаос. Ибара Сиодзаки, чьи намерения были чисты, теперь руководила небольшим отрядом, борясь против того, что когда-то создала сама. Ее волосы-лозы были теперь не символом веры, а оружием, которым она сдерживала тех, кому пыталась помочь. Рядом с ней остался только Шинсо. После смерти ТэцуТэцу, он больше не использовал свою Причуду для приказов. Он использовал ее, чтобы парализовать тех, кто приносил в жертву "чистых" людей в надежде на божье помилование, и передавал их Ибаре. Ибара и Шинсо продолжают бороться против фанатизма, порождённого их же доброй волей и страхом человечества. Это была бесконечная, ожесточённая борьба, у которой не было конца, пока Вселенная не заберет их всех.

***

Очако Урарака, Кьёка Джиро и Цую Асуи, вместе с горсткой про-героев, путешествовали по миру. Их миссия была проста, но невыполнима: объединить не только людей, но и оставшихся героев по всему миру. Они летали на старых грузовых самолетах, ходили пешком через заброшенные города, используя свои Причуды для преодоления непреодолимого. Цую, с ее хладнокровием, была логистом; Джиро, с ее сенсорными способностями, — связным, пытающимся настроиться на любые уцелевшие радиоволны. Они старались вновь скрепить нити между народами, пытаясь донести до людей, что их разделение ускоряет конец. Но никто не слушал. Союзы стран давно были разрушены. Люди, ослепленные страхом и фанатизмом, обвиняли героев в том, что они тратят время на пустые разговоры, пока мир распадается на частицы. Каждая неудачная миссия по объединению была как нож в спину. Это была трата времени. Они это знали, но не могли остановиться. В один из дней, когда команда пыталась найти хоть кого-то из оставшихся ученых в руинах Токийского технологического института, Урарака отошла от группы, чтобы проверить старую вышку связи. Там она встретила Мелиссу. Мелисса была совершенно не похожа на ту яркую, уверенную в себе изобретательницу, которую Очако знала раньше. Ее тело было в ожогах; на правой руке был грубый бинт, из-под которого проступали следы крови и гноя. Она лишилась пары пальцев, пытаясь несколько месяцев назад спасти своего отца и других ученых из горящего здания, на которое напали обезумевшие люди, требующие лекарства. Ее отец погиб, и эта потеря, как и физические травмы, отпечаталась на лице Мелисы. Между девушками вспыхнула небольшая перепалка, вызванная взаимным отчаянием. — Вы должны помочь мне добраться до Мидории! — Мелиса говорила хрипло, ее голос был пропитан годами борьбы и бессонных ночей. — Это единственная надежда. Я не могу больше тратить время! — Мелисса! Вы ранены! — воскликнула Урарака, беспокоясь больше о здоровье девушки, чем о ее миссии. — Вам нужна помощь, немедленно. Как вы вообще сюда добрались? Это безумие! — Безумие — это ваши попытки склеить то, что Вселенная решила уничтожить! — Мелисса умоляла ее, и в этот момент Урарака сломалась. Увидев в глазах Мелисы тот же бесконечный огонь, что горел в ней самой, Очако приняла решение. — Хорошо. Я помогу. Но вы немедленно уходите с улиц. Оставив Джиро и Цую главными за сплочение, Очако взяла на себя новую, более конкретную миссию: спасти последнюю надежду науки. Пять мучительных суток Очако и Мелисса добирались до дома Мидории. Урарака использовала свою Причуду, чтобы обходить рухнувшие мосты и патрули мародеров, Мелисса, несмотря на боль, указывала путь, основываясь на старых картах и своих аналитических расчетах. Когда они наконец подошли к дому, Изуку, работавший над расчетами на кухне, услышал слабый стук. Он осторожно открыл дверь. Увидев двух девушек — одну, Урараку, испачканную и усталую, другую, Мелиссу, израненную, — он едва сдержал крик. Он кинулся вперед. Это было воссоединение на грани слез. Они обнимали друг друга, долго, хрипло, дрожа от облегчения. Было огромное облегчение знать, что они живы, но и огромное беспокойство, видя их раны. Изуку видел, как тяжело пришлось Мелиссе, и чувствовал себя виноватым, что не мог ничего сделать. Мелиса, едва отдышавшись, сразу перешла к делу: — Мидория, ты должен пойти со мной. Урарака рассказала, что Яойрозу, Тодороки и Монома всё ещё работают в лаборатории. Нам нужна твоя помощь, чтобы понять, как работает распад. Лишние руки никогда не будут вредны. Изуку знал, что она права. У него было множество не проверенных теорий. Но он не мог оставить свою мать. — Я не могу, Мелисса, — он схватил ее за плечи. — Я не могу оставить маму. Хаос, мародеры... это не безопасно! Он умолял мать, Инко Мидорию, пойти с ними. Умолял ее оставить дом и укрыться в охраняемой лаборатории. Но женщина, которая уже пережила потерю всего, что имела, отказалась. — Сынок, я никуда не пойду. Мой дом — здесь, — сказала она тихо, ее глаза были полны не страха, а какой-то усталой решимости. — Иди. Спаси мир. Я не буду обузой. Сколько бы Изуку ни умолял, она не согласилась. Он сдался, но перед уходом опустошил все свои запасы: он оставил матери все медикаменты, которые смог собрать, и всю имеющуюся пищу, которую ему удалось найти за последние дни. Он обнял ее в последний раз, и это объятие казалось ему слишком долгим, слишком прощальным. Ребята направились в лабораторию. Придя туда, они увидели развернутую рабочую станцию и троих героев, которые теперь выглядели как замученные призраки. Их встретил Шото Тодороки. Увидев Изуку, он впервые за долгое время позволил себе облегченную улыбку. Момо, чья сила была истощена до предела, тут же побежала обнимать их, слезы текли по ее щекам от радости, что хоть кто-то из их старой жизни выжил. Монома, обычно такой надменный, лишь кивнул, его глаза были пустыми, но внутри него тоже было облегчение и счастье, что появилась новая сила и новые знания. Первым делом они обработали раны Мелиссы и Урараки. Урарака, после краткого отдыха и обмена информацией, покинула их, вернувшись к команде Джиро и Цую, чтобы продолжить их безнадежную миссию по объединению. Мелисса, Мидория, Тодороки, Яойорозу и Монома приступили к очень долгим поискам. Они начали эксперименты на прахе и телах людей, которые решили покончить жизнь самоубийством, надеясь понять, как именно происходит распад на клеточном уровне. Они продолжали искать лекарство, сколько времени ни прошло бы. Прошла неделя. Неделя беспросветной работы, которая ни к чему не привела. Изуку не мог спать. Его измучили переживания о матери. Он представлял ее одну в темном доме, окруженную мародерами и хаосом. — Мы должны сходить, проведать ее, — сказал он Мелиссе. Она кивнула. Изуку и Мелисса пошли к дому. Путь был долгим. Погода испортилась; начался леденящий, проливной ливень, который, казалось, оплакивал рушащийся мир. Подбежав к двери, Мидория постучался. Он постучал один раз, затем второй. Тишина. Напряженная, абсолютная тишина, которую не мог пробить даже ливень. — Мама? — прокричал он, его голос был на грани срыва. Паника охватила его. Он начал сильнее стучаться в дверь, мысленно моля, чтобы все было хорошо. Он представил, как она просто спит, но сердце говорило ему, что это ложь. Изуку и Мелисса выломали дверь и забежали в дом, оглядываясь и ища Инко. Они нашли ее в ее комнате. Женщина лежала на полу, рядом с кроватью. Ее голова была повернута набок. На ее шее был глубокий, вскрытый порез, а ее рука... ее правая рука уже начала распадаться, превращаясь в ту самую серую, кристаллическую пыль, которую он так боялся. Женщина не смогла стерпеть боль одиночества и отчаяния. Она не стала ждать медленного конца. Она решила покончить со всем сама. Изуку упал перед ее телом. Глаза наполнились слезами, и он поднял ее безжизненное тело в руки. Он хрипло кричал, его крик был не просто горем сына, но криком бывшего героя, который потерял самую важную нить, связывавшую его с миром. Мелисса не останавливала Изуку. Она понимала его чувства. Она села рядом и положила свою раненую руку ему на плечо, опустив голову. Они не уходили оттуда еще пару суток, пока ливень хлестал по окнам, и мир продолжал рассыпаться вокруг. Изуку держал тело матери, пытаясь задержать тот самый распад, который поглотил ее душу еще до того, как поглотил ее плоть.