Часть 6

У каждой истории существует бесчисленное множество альтернативных путей развития, ветвящихся в бесконечности. Однако ни одна вселенная не является абсолютно свободной. В самой ткани реальности вплетены фундаментальные Правила, которые нельзя нарушить, не заплатив при этом самую высокую цену. Каждая жизнь — это Нить, и если хранитель допустит ошибку, эта нить оборвется, вызывая эффект домино, который может стереть с лица земли целые народы и реальности. Тот, кто обладает собственной вселенной, именуется Хранителем. Это существо — не просто творец, но и слуга своей реальности. Хранитель наделен властью видоизменять мир, направлять судьбы и влиять на материю. Но эта власть — лишь кредит, выданный самой Вселенной. Если Хранитель переступит черту, заданную в момент Первоначала, его ждет неминуемое Искупление. Наказание за нарушение Правил неотвратимо и сурово. В зависимости от тяжести проступка, Вселенная начинает медленно «отторгать» своего защитника: Угасание Воли: Сначала Хранитель теряет способность влиять на мелкие детали мира. Эрозия Власти: Следом исчезает возможность изменять крупные события. Мир становится непослушным, хаотичным и враждебным. Коллапс Хранителя: В конечном итоге наступает физическая или духовная гибель Хранителя. Его мир может продолжить существовать как осиротевший, медленно распадающийся осколок, но Хранитель не способен пережить смерть своей Вселенной. Он — ее сердце, и если оно перестает биться в ритме установленных Правил, наступает тьма. Правила каждой вселенной индивидуальны; они строятся на основе души и первоначальных способностей Хранителя. Это своего рода контракт, написанный самой сутью существа: Тот, кто поклялся оберегать жизнь и нести свет, подпишет себе смертный приговор в тот момент, когда его руки впервые окропятся кровью невинного или когда он ступит на путь преступления. Мир почувствует это предательство, и его энергия обратится против Хранителя, сжигая его изнутри. Те, кто в основе своей природы выбрал тишину и наблюдение, никогда не смогут взойти на пьедесталы великих героев или прославиться как могущественные злодеи. Попытка обрести известность или вмешаться в ход истории на глобальном уровне приведет к тому, что Вселенная сотрет их из памяти живых. Вселенная — терпеливый палач. Она не всегда наносит удар мгновенно. На воплощение приговора могут уйти десятилетия, пока Хранитель будет наблюдать за тем, как его мир медленно гниет, превращаясь в прах. Но рано или поздно, последняя песчинка упадет, и Нить оборвется окончательно. В этом мире нет места случайным милосердиям. Есть только Правило. Есть только Хранитель. И есть Нить, которая уже начала дрожать.

***

Мир за пределами городов казался пугающе нормальным. Здесь, на удаленном, безлюдном пляже, время словно замедлило свой бег, подчиняясь ритму приливов и отливов. Погода стояла кристально ясная: яркое солнце, заливало берег ослепительным золотом. Небо, лишенное смога и сигнальных огней, казалось бесконечно глубоким куполом, под которым замерла сама вечность. Лишь изредка по кромке воды проходили редкие тени — люди, чьи взгляды были прикованы к горизонту. Они гуляли здесь не ради отдыха, а в поисках тишины, которую больше нельзя было найти в захлебывающемся от криков цивилизации мире. На самой границе песка и воды, там, где соленые брызги встречаются с землей, лежало тело. Юноша лежал ничком, и набегающие волны нежно, почти заботливо перебирали его волосы — длинные, цвета сумерек, они расплывались в воде. Его кожа была бледной, почти прозрачной, но на ней все еще виднелись следы его долгого заточения. Тело Седьмого не было полностью свободным. То здесь, то там на его плечах, предплечьях и вдоль позвоночника все еще виднелись не растворенные участки камня. Эта древняя порода, некогда бывшая его темницей, теперь казалась частью его самого. Серый, шероховатый камень местами врастал в плоть, создавая подобие естественной брони или, скорее, шрамов от цепей, которые мир наложил на него в начале времен. Острые края каменных наростов поблескивали на солнце, а мелкая галька забилась в трещины этой окаменевшей кожи. Волны продолжали биться о его бок, вымывая песок из-под застывших пальцев. Каждый прилив заставлял его тело слегка содрогаться, но он оставался неподвижен, словно грань между живым человеком и каменной статуей еще не была окончательно стерта. В воздухе пахло солью и озоном. Вселенная, следуя своим суровым правилам, выбросила Хранителя на этот берег. Он был сломан, он был скован остатками своей тюрьмы, но его Нить все еще тянулась сквозь пространство. Вдруг солнечный свет, греющий его спину, прервался. На мокрый песок и неподвижное тело легла длинная, узкая тень. Над Седьмым склонилась девушка. Её фигура заслонила солнце, создавая вокруг головы юноши подобие темного нимба. Она замерла, широко открытыми глазами разглядывая странного «утопленника». Её взгляд скользил по его спутанным волосам в пене прибоя, задерживаясь на наростах камня, пробивающихся сквозь кожу. В её выражении не было страха — только глубокое, почти болезненное удивление. Она видела многих на этом берегу, но никогда — того, кто наполовину состоял из самого фундамента. Она медленно протянула руку, колеблясь, стоит ли касаться этой странной, пугающей смеси живой плоти и мертвого гранита. Седьмой был воплощением затишья перед бурей. И пока незнакомка всматривалась в его черты, где-то глубоко внутри Хранителя начинал пульсировать ритм — первый удар сердца в мире, который уже начал забывать, что такое жизнь без боли.

***

Пробуждение было медленным, похожим на всплытие из вязкого, черного киселя. Первое, что ощутил Седьмой — это запах. Это не был стерильный запах госпиталя или тяжелый аромат пыли вековых руин. Пахло высушенным деревом, дождем и чем-то сладковато-травянистым. Шото открыл глаза. Над ним был потолок из светлых кедровых балок. Он лежал на мягком футоне, а тело окутывало тяжелое, уютное одеяло. Парень замер, прислушиваясь к тишине, которую нарушал лишь далекий звон — ветряного колокольчика где-то на веранде. Воспоминания ударили наотмашь: ледяная пустота, золотое сияние камня, осознание собственной беспомощности. Он резко откинул край одеяла. Руки были чистыми. Никаких серых прожилок, никакого окаменения. Кожа была бледной, но живой, теплой. Шото выдохнул, и этот выдох перерос в дрожащий всхлип облегчения. Он присел на футоне, оглядывая комнату. Дом был выдержан в традиционном японском стиле, но в нем чувствовалась какая-то странная, лихорадочная жизнь. Повсюду были разбросаны голубые цветы, похожие на лилии, но их лепестки пульсировали мягким сиянием, отбрасывая на стены танцующие лазурные тени. Рядом лежали влажные тряпки, пропитанные соком этих растений — судя по всему, ими обтирали его тело, пока он был в коме. — Ну и напугал же ты меня! — раздался задорный голос прямо у него за спиной. Шото вскрикнул, едва не свалившись с футона, и резко развернулся. Девушка, сидевшая на пятках в паре сантиметров от него, подпрыгнула и вскрикнула в ответ, прижав ладони к лицу. Секундное оцепенение сменилось её звонким, заливистым смехом. Она запрокинула голову, и её светлые волосы, завязанные в два небрежных пучка, забавно колыхнулись. — Ты... Тога Химико? — прохрипел он, узнавая черты лица, которые в его памяти ассоциировались с безумием и кровью в его мире. Но эта девушка была другой. Её глаза светились не жаждой убийства, а искренним, почти детским любопытством. На ней была простая домашняя одежда, а на щеке виднелось пятнышко от цветочного сока. — Тога? Ну да, это моё имя! — она наконец перестала смеяться и посмотрела на него с нежностью, которая заставила Шото смутиться. — А ты — Шо-чан. Я нашла тебя на берегу. Ты был такой холодный, совсем как статуя. Я притащила тебя сюда, в свой дом. Знаешь, сок этих синих цветов — единственное, что лечит «золотую лихорадку». Я три дня не отходила от тебя. Она лучезарно улыбнулась. Её радость была такой непосредственной. Она спасла его просто так. — Где я? — спросил он, оглядывая комнату. — В моей вселенной! — она развела руками, будто представляя ему целый мир. — Здесь тихо. Нет этих ваших «причуд», о которых все говорят. У нас люди просто живут. Странно, да? Шото замер. Мир без способностей? Без вечной борьбы героев и злодеев? Тога, заметив его ошарашенное лицо, снова хихикнула. — Ты такой забавный, Шо-чан! Словно с другой планеты свалился. Посиди тут, приди в себя. У меня есть одно срочное дело, мне нужно в город! Она вскочила, поправила юбку и, не дав ему вставить ни слова, выпорхнула из комнаты. Хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бамбука в саду. Шото не привык сидеть без дела. Чувство вины за то, что незнакомая девушка тащила его на себе и тратила цветы, заставило его подняться. Тело еще немного подрагивало, но он заставил себя навести порядок. Он аккуратно сложил футон, выжал тряпки и решил убрать разбросанные вещи в большой встроенный шкаф. Но стоило ему потянуть за ручку, как дверца, плохо державшаяся на петлях, подалась вперед, и на парня обрушилась лавина мерча спрятанного внутри. — Бакуго?! — Шото отпрянул, прикрыв лицо руками. С пола на него смотрели десятки лиц. Но это не был взрывной и яростный Кацуки, которого он знал. На глянцевых плакатах, на брелоках и обложках дисков красовался молодой человек с дерзкой, но ослепительной улыбкой. Он держал микрофон, его одежда сверкала стразами, а поза была полна артистизма. «Золотой голос поколения», «Кацуки: Последний концерт», «Улыбка, покорившая сердца» — гласили надписи на мерче. Шото стоял, не в силах пошевелиться. В его мире Бакуго был воплощением разрушительной мощи, здесь же он был символом надежды и поп-культуры. Это было настолько сюрреалистично, что у Шото закружилась голова. — Кого-то мне это напоминает... — прошептал он, вспоминая неистовое фанатство некоторых своих знакомых. Он начал бережно собирать вещи, стараясь не помять плакаты. Складывая диски стопкой, он ловил на себе взгляды Кацуки с фотографий. Даже здесь, в другом обличье, этот блондин умудрялся давить своим присутствием. Шото поскорее закрыл шкаф, но чувство, что за ним наблюдают, не исчезло. Ему нужно было умыться. Шото вышел в коридор, который казался бесконечным из-за игры теней. В глубине дома он заметил приоткрытую дверь. Оттуда не доносилось ни звука, но от комнаты исходила какая-то тяжелая, почти осязаемая энергия. Он вошел. Это было небольшое помещение без окон, освещенное лишь тусклой лампой-ночником. Стены были сверху донизу увешаны фотографиями. На каждой из них был Бакуго. Но здесь снимки были другими — не постановочными. Кацуки в обычном кафе, Кацуки, смеющийся над какой-то шуткой, Кацуки, смотрящий в даль. В центре комнаты стоял небольшой столик, уставленный вазами с теми самыми синими цветами. А над ним — большая табличка с аккуратным почерком: «Твоя улыбка спасает мир». Рядом лежали засохшие венки и письма, адресаты которых никогда их не прочтут. Шото почувствовал, как в горле встал ком. Это был алтарь. Настоящий мемориал разбитому сердцу. Он так погрузился в созерцание этой тихой скорби, что не заметил, как Тога вернулась. — Я же просила... подождать... — её голос прозвучал тихо и надтреснуто. Она стояла в дверях, прижимая к груди пакет с продуктами. Её плечи опустились, а вечная улыбка исчезла, обнажив беззащитность. — Прости, — искренне сказал Шото. — Я не хотел... я просто искал раковину и... — Всё в порядке, Шо-чан, — она прошла внутрь и поставила пакет на пол. Она села перед фотографиями, коснувшись пальцами одной из них. — Он был всем для этого мира. И для меня. Его голос... он заставлял меня чувствовать, что я не одна. Тога рассказала ему правду. В этой вселенной Кацуки Бакуго погиб на пике славы. Не от рук суперзлодея, а от безумия тех, кто его любил. Толпа фанатов, ослепленная фанатизмом и обидой на то, что кумир решил взять перерыв в своей карьере, окружила его машину. Началась давка. Кто-то из разочарованных последователей, выкрикивая проклятия, ударил его осколком стекла. Кацуки умер в больнице через два часа от потери крови. — Знаешь, — Тога подняла на Шото глаза, в которых блестели слезы, но губы снова начали растягиваться в той самой «защитной» улыбке. — Я ведь тоже была там. В той толпе. Я пыталась пробраться к нему... Теперь я живу здесь, среди этих цветов. Они светятся так же, как его душа на сцене. Шото молчал. Он не умел сочувствовать словами, его никогда этому не учили. Но он сел рядом с ней на холодный пол. — В моем мире, — тихо начал он, — Бакуго был моим другом. И соперником. Он был самым сильным и упрямым человеком, которого я знал. И я уверен... что где бы он ни был, он бы не хотел, чтобы ты жила в темноте. Тога удивленно посмотрела на него, а затем вдруг привалилась к его плечу. Она не плакала в голос, просто сидела так несколько минут, впитывая его спокойствие. Двое выходцев из разрушенных миров нашли кратковременный покой в этой комнате, полной призраков. — Так! Грусть отставить! — Тога резко выпрямилась, вытирая глаза рукавом. — Мертвым — цветы, живым — лапша! Идем, я купила отличную собу в магазинчике за углом. Они вернулись в первую комнату. Тога с невероятной скоростью разложила еду. Шото с удивлением обнаружил перед собой контейнер с холодной лапшой — именно такой, какую он любил больше всего. — Откуда ты узнала? — спросил он, принимая палочки. — А, я не говорила? — Тога уже вовсю уплетала свою порцию. — В этой вселенной тоже есть Шото Тодороки. Он — известный архитектор. И он просто помешан на холодной собе! Я подумала, что если вы выглядите одинаково, то и желудки у вас работают одинаково. Шото попробовал лапшу. Вкус был идеальным. Он посмотрел на Тогу — она сидела напротив, освещенная голубым светом лилий, и снова улыбалась своей заразительной, немного наивной улыбкой. Между ними больше не было настороженности. Общее горе, открытое в тайной комнате, стало мостом, который превратил двух незнакомцев в товарищей по несчастью. — Спасибо, Тога, — тихо сказал он. — Всегда пожалуйста, Шо-чан! Ешь давай, а то остынет... хотя ты вроде любишь холодную? В общем, просто ешь! За окном окончательно стемнело, и только синие цветы в саду продолжали свой тихий, магический танец света, охраняя покой этого странного дома.

***

Следующий день начался не с пения птиц, а с бесцеремонного вторжения. Солнечное, по-настоящему теплое утро заливало комнату золотом, но Шото, закутавшись в одеяло, пытался удержать остатки сна. Тишину разорвал грохот двери. — Встава-а-ай! Шо-ча-ан, подъем! — Тога Химико буквально ввалилась в комнату. На ней была её любимая огромная мешковатая кофта кремового цвета, которая почти полностью скрывала её ладони, и короткая юбка. Светлые волосы не были убраны в привычные пучки — они рассыпались по плечам мягкими, слегка спутанными волнами, придавая ей вид заспанного, но крайне энергичного ребенка. Шото, не понимая, что происходит, лишь глубже зарылся лицом в подушку и демонстративно отвернулся к стене. Он надеялся, что если будет игнорировать реальность, она отступит. Но Тога была не из тех, кто отступает. Она уселась на пол прямо рядом с футоном и, упершись руками в татами, начала методично и сильно толкать парня ногами в спину. — Ну же! Не будь занудой! Нас ждут великие дела! От очередного толчка Шото едва не вылетел с футона. Он вскочил, в его глазах вспыхнуло искреннее раздражение, а волосы стояли дыбом. Он уже готов был высказать всё, что думает о ранних подъемах, но увидел Химико. Она сидела на полу, запрокинув голову, и заливалась таким звонким, чистым смехом, глядя на его взъерошенный вид, что гнев парня просто испарился. Он тяжело выдохнул и присел обратно, признавая поражение. — Нам нужно к кое-кому сходить, — пояснила она, вытирая слезинку от смеха. — Поэтому я тебя и разбудила. — К кому? — буркнул Шото, потирая лицо. Тога лишь хитро улыбнулась, прижала палец к губам и пропела: — Секрет! Завтрак был коротким. Тога достала из холодильника контейнеры с едой из доставки. Судя по всему, она питалась исключительно так: горы пустых коробок и пакетов красноречиво говорили о её кулинарных навыках. Для Шото это было дико. В своем мире он привык готовить сам — это был его ритуал спокойствия. Он вспомнил, как готовил завтраки для неё, своей потерянной возлюбленной. Внутри кольнуло холодным острием боли, но он быстро спрятал это чувство за маской спокойствия. Они вышли на улицу. Погода была ослепительной. Мимо пробегали стайки школьников, они смеялись, толкали друг друга, обсуждая какие-то мелочи. Шото невольно улыбнулся, глядя на эту беззаботность. — О, Шо-чан улыбается! — заметила Тога и издала короткий смешок. — В моем мире всё иначе, — тихо пояснил Тодороки. — Там идет война, которая никогда не заканчивается. Мы — герои — сражаемся со злодеями, но люди, которых мы защищаем, ненавидят нас. Они устраивают протесты, кричат, что мы приносим только разрушения. Они завидуют нашей силе и боятся её. Мирные жители в моем мире — это судьи, которые всегда готовы вынести смертный приговор тем, кто их охраняет. Тога внезапно стала серьезной. Она подошла ближе и слегка коснулась его рукава своей скрытой в ткани рукой. — Это звучит ужасно. Но здесь тебе не нужно сражаться с толпой. Я всегда буду рада, что ты здесь, в моей маленькой вселенной. Здесь ты просто Шото. Здание отеля, куда они направились, возвышалось над кварталом, сверкая на солнце зеркальными панелями, как огромный бриллиант. Внутри царил стерильный, почти пугающий порядок. Когда они поднялись на 17-й этаж, Тога буквально подлетела к массивной двери, обитой темным деревом. Шото огляделся. Внутри было темно, пахло дорогим парфюмом, кожей и свежей бумагой — запахом власти и интеллекта. Когда вспыхнул свет, Шото зажмурился от резкого контраста. — Дура, выруби! Какого хрена?! — раздался резкий, властный и раздраженный голос. Книга в тяжелом кожаном переплете пролетела в сантиметре от головы Тоги и с глухим стуком врезалась Шото прямо в плечо. — Ай! — Тодороки пошатнулся, потирая ушибленное место. В его глазах вспыхнуло пламя, но он сдержался. На огромной кровати, застеленной алым шелком, среди безупречно сложенных стопок книг и распечаток, сидела Очако Урарака. Но это была не та мягкая и добрая девушка из его обрывочных воспоминаний. Её взгляд был стальным, пронзительным, губы сжаты в узкую, холодную линию. В комнате царил математический порядок: каждый карандаш на лакированном столе лежал под выверенным углом. Сама Очако выглядела безупречно — строгая белая блузка, ни одной лишней складки, волосы уложены волосок к волоску. Весь интерьер люкса, выполненный в глубоких багровых и золотых тонах, подчеркивал её отстраненность и величие. — Очако-чан, не кидайся знаниями! — закричала Тога, продолжая смеяться, хотя в её смехе послышались нервные нотки. — Я привела гостя! — Я не просила гостей, Химико, — Очако захлопнула ноутбук с сухим щелчком, похожим на затвор винтовки. — И уж тем более я не просила приводить в мою комнату этого человека. Ты еще кто? Шото почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к его силе. Он начал рассказывать — медленно, выбирая слова, надеясь найти хоть каплю понимания. О том, как был элитным бойцом «Оригиналов», как годами исполнял приказы Кацуки Бакуго, не зная другой правды. — Мы не задавали вопросов, — глухо говорил Шото, глядя на свои руки, которые в этом алом свете казались испачканными в крови. — Мы входили в нестабильные вселенные и «зачищали» их. Я искренне верил, что это необходимо для общего блага. Я был инструментом. Если Кацуки говорил «уничтожь», я уничтожал. Но они просто стерли меня. Как дефектный сектор на диске. Очако резко встала, её фигура на фоне панорамного окна казалась темным силуэтом. Лицо исказилось от праведного гнева. — Инструментом? Ты был соучастником массовых убийств! Ты помогал этим тиранам стирать целые миры ради их иллюзорного порядка! Убирайся. Я не хочу дышать одним воздухом с тем, кто добровольно служил Оригиналам. Ты — убийца, который просто сменил хозяина. — Эй! — Тога внезапно шагнула вперед, заслоняя Шото собой. Её голос потерял всякую игривость, в нем прорезались опасные, звериные нотки. — Не смей так говорить с ним, Очако! Он не знал! Его обманули, как и всех остальных! Он был в клетке, о которой даже не подозревал! — Он взрослый человек, Химико, — холодно отрезала Урарака, подходя ближе. — Ему нельзя доверять. Сегодня он твой друг, а завтра Оригиналы предложат ему обновление системы или прощение, и он сдаст нас всех, чтобы вернуть себе «идеальное» лицо. — Шо-чан не такой! — Тога почти кричала, её кулаки в длинных рукавах кофты сжались так, что затрещала ткань. — Он рисковал жизнью, чтобы уйти! Ты сидишь здесь, в своем стерильном люксе, и судишь всех с высоты своего кресла, а он потерял всё! Я не позволю тебе выгнать его! Если уходит он — ухожу и я! Слышишь? Мы уйдем вместе! Очако замолчала, пораженная яростной решимостью подруги. В её глазах промелькнуло что-то похожее на раскаяние, смешанное с горечью. Она тяжело вздохнула и посмотрела на Тогу. — Ты такая наивная... Прямо как он. Помнишь настоящего Кацуки этого мира? Хранителя, которого ты так любила? — голос Очако стал тихим и хрупким. Тога вздрогнула и заметно побледнела. Очако продолжила, чеканя каждое слово: — Он тоже думал, что сможет просто уйти. Оригиналы манипулировали им через его популярность, через миллионы фанатов. Кацуки ненавидел себя, его улыбка на камерах была фальшивой судорогой. Он хотел просто петь, просто жить в тишине. И как только он объявил о перерыве — его «стерли». Его сердце просто остановилось. Оригиналы не прощают дезертирства из их идеального сценария. И этот Шото — живое напоминание о тех, кто нажал на кнопку уничтожения нашего Бакуго. В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Пахло озоном и старыми обидами. Шото посмотрел на Тогу. Она стояла неподвижно, её плечи поникли, а огромные глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась скрыть, утирая лицо рукавами кофты. — Прости... Шо-чан... — её голос дрожал от невыплаканной боли. — Я врала тебе. Я говорила, что я особенная, что всё под контролем... Но я просто обычная. Я не могла ничего сделать. Я боялась, что если ты узнаешь, какая я бесполезная, ты тоже уйдешь... как и все остальные. Шото почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Весь его ледяной барьер рухнул. Он подошел к Тоге и, игнорируя презрительный взгляд Очако, положил ладони ей на плечи. Его прикосновение было теплым. — Химико, послушай меня. Ты не «обычная». Ты та, кто протянул мне руку, когда мой мир разлетелся на куски. Мне плевать, насколько ты сильна или что случилось в прошлом. Ты спасла меня сейчас, в эту секунду. И я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Тога всхлипнула, в последний раз вытерла лицо и подняла на него глаза, в которых сквозь слезы снова начал разгораться крошечный огонек жизни. Очако, наблюдавшая за этой сценой, медленно опустилась обратно на край алой кровати. Её гнев выгорел, оставив после себя лишь усталую обреченность. — Нам нужно объединиться, — твердо сказал Шото, оборачиваясь к Урараке. Его взгляд теперь был взглядом лидера, а не беглеца. — Мы не копии. Мы не ошибки программного кода. Мы — живые люди с правом на боль и ошибки. Я хочу создать группу. Мы устроим революцию. Мы покажем Оригиналам, что их «чистки» — это не порядок, а трусость. Мы вернем свободу тем, кого они превратили в тени. Очако долго смотрела на него, взвешивая каждое слово. На её губах появилась едва заметная, горькая тень улыбки — редкое и ценное зрелище. — Революция? Это звучит... нелогично. Самоубийственно. И крайне опасно. — Она сделала паузу и кивнула. — Мне нравится. Это лучше, чем ждать своей очереди на удаление. Тога вдруг подпрыгнула и победно вскинула руки, мгновенно возвращаясь к своему обычному состоянию: — Ура! Значит, мы — Команда Освобождения! Шото вопросительно поднял бровь, глядя на её ликующее лицо: — Почему именно освобождения? — Потому что мы освободим этот мир и всех остальных от страха быть «неправильными»! — Тога схватила Шото и Очако за руки, объединяя их в круг. — Мы будем бороться за право быть собой, даже если мы — просто баги в их системе! В алом свете комнаты, среди запаха старых книг и новой, яростной решимости, план восстания начал обретать плоть и кровь. Искры мятежа наконец превратились в пламя.