Часть 7

Пространство, обвивающее Нити, не воздух или вакуум — это Первозданная Пустота. В ней нет ни времени, ни материи, лишь абсолютное ничто, пронзенное ослепительным сиянием Нитей. Каждая Нить — это изнасилованная светом пустота, ставшая Вселенной. Пустота — это не только колыбель и кладбище, это вечная наковальня, где жизнь выковывается из небытия и туда же возвращается, лишенная памяти. С появлением нового Хранителя вспыхивает новая Нить. Но это не дар, а приговор. Каждая Нить — это свод нерушимых законов, тюрьма, границы которой Хранитель обязан стеречь ценой своего существования. Свобода для Хранителя — миф, придуманный для усмирения воли. От первого проблеска сознания до окончательного распада они — лишь функции, вписанные в структуру бытия. Над всеми стоят Оригиналы — архитекторы этого кошмара. Хранители созданы по их образу и подобию, но лишь как дефектные копии, лишенные искры творца. Сила, которой наделяют Хранителя — не его собственность, а взятый в долг инструмент. Оригиналы используют эту силу, чтобы направлять течение миров в угоду своим непостижимым и холодным целям. Хранитель для Оригинала — не сын и не слуга, а молот, который выбросят, как только он затупится. Когда число непокорных Хранителей превысило допустимый предел, Оригиналы ввели в систему Элементы. На данный момент их пять. Элементы — это высшие хищники среди Хранителей, наделенные мощью, выходящей за пределы метрики. Им дарована иллюзия свободы и право карать себе подобных, но цена этой власти абсолютна: Элемент не может использовать все свои силы в отрыве от Оригиналов. Сила Элемента обратно пропорциональна расстоянию до Творца. Каждый шаг прочь от Оригинала превращает титана в немощную тень. Мощь Элементов скована ментальными блоками; попытка использовать полную силу без санкции Оригинала ведет к немедленному саморазрушению Нити Элемента.

***

Вселенная 32. Время 18:54.

Улицы задыхались в агонии. Город превратился в кровоточащую рану: тысячи протестующих и бунтовщиков заполнили артерии проспектов, превращая их в реки из ярости и огня. Ночной воздух, тяжелый от запаха гари и слезоточивого газа, дрожал от воплей о несправедливости. Мирный народ? Теперь это была лишь обезумевшая толпа, ведомая жаждой разрушения. Здания вспыхивали, как спички, витрины разлетались вдребезги под градом камней, а на вооруженную полицию бросались с животным остервенением. Мир окончательно рухнул в пучину хаоса, где само понятие «безопасность» стало анекдотом для мертвецов. Внизу, в глубоких тенях переулков, скользили неясные силуэты, заставляя случайных прохожих сжиматься от ужаса. Но здесь, на крыше заброшенного небоскреба, царила мертвая тишина. Кейго стоял у самого края парапета. Ветер трепал его светлые волосы, а алые глаза, в которых отражались пожары внизу, смотрели на город с нескрываемым пренебрежением. Его лицо не выражало ни сострадания, ни ужаса — лишь глубокую, застарелую скуку. Для него этот ад был не трагедией, а утомительным спектаклем с плохими актерами. — В другой вселенной ты — герой. Самоотверженный мученик, отдающий жизнь за этих ничтожеств, — раздался за спиной насмешливый, режущий слух голос. Кейго даже не вздрогнул. Он презирал этих людей, но продолжал носить маску того, кто выше этой суеты. — Здесь всё иначе, — Кейго медленно обернулся на голос Кацуки, и на его губах заиграла ленивая, почти издевательская усмешка. — Разве этот скот заслуживает спасения? Посмотри на них. Их эгоизм пожирает их заживо, оставляя после себя только вонь ненависти и раздора. Они не строят будущее, они просто хотят гореть поярче. Бакуго подошел ближе, его шаги были тяжелыми, уверенными. Он встал рядом, глядя туда же, куда и блондин. — Ты научился смотреть в самую суть, — произнес Бакуго, и в его голосе послышалось одобрение, граничащее с презрением. — Приятно видеть, что ты мыслишь трезво. Люди не способны создать мир, который не был бы фундаментом для их личного обогащения. — Ближе к делу, — Кейго раздраженно прошипел, едва скрывая зевоту. Чужие монологи о природе бытия интересовали его гораздо меньше, чем собственный комфорт. — Что тебе нужно? — Один «саморожденный» возомнил себя богом. Он изменился. Стал... опасным для структуры, — Кацуки посмотрел на собеседника в упор. — Пора оборвать птичке крылья, пока она не разнесла этот курятник окончательно. Кейго коротко хохотнул, в его глазах блеснула опасная искра. — Раньше тебя не заботили капризы выскочек. Неужели этот случай настолько особенный, что ты лично пришел просить меня запачкать руки? — он процедил это с явной издевкой, наслаждаясь моментом. Оригинал ничего не ответил. Он просто развернулся и ушел в тень, игнорируя колкость, словно Кейго был лишь инструментом, чье мнение не имело значения. Блондин остался один. Он снова повернулся к городу, провожая взглядом цепочку огней — истребители заходили на вираж, направляясь в сторону самых жарких очагов бунта. В небе расцветали вспышки, похожие на далекие звезды. — Ну что ж, — прошептал Кейго, поправляя воротник, — позабавимся в таком случае, «особенная птичка». Посмотрим, насколько долго ты сможешь петь свои песни.

***

Вселенная 19. Время 12:28.

Мир застыл в безмятежной, почти приторной идиллии. Яркое солнце щедро заливало улицы, согревая каждого, кто подставлял ему лицо. Город казался живой декорацией: тихий, размеренный, до странного предсказуемый. Обыватели лениво спешили по своим делам, предвкушая обеденную прохладу офисов. Школьники, только что вырвавшиеся из стен классов, с шумным восторгом бежали домой, лишь на мгновение замирая в притворном сочувствии к тем, кому предстояла вторая смена. Листва уже начала наливаться багрянцем, готовясь к своему последнему танцу перед тем, как осенние дожди смоют её в небытие. Кота Изуми и пара его одноклассников неспешно брели в сторону академии. Воздух был наполнен их горячими спорами о предстоящих лекциях, но стоило им поравняться с витринами гик-магазинов, как тема тут же сменялась обсуждением новых игровых релизов и аниме. Время тянулось сладко и вязко, пока резкий взгляд на часы не разрушил магию момента — они безнадежно опаздывали. — Я догоню вас через минуту, идите! — бросил Кота друзьям и, не дожидаясь ответа, нырнул в узкий зев переулка. Здесь свет умирал. Высокие стены зданий стояли так плотно, что солнце не могло пробиться к разбитому асфальту. В глубине подворотни Кота увидел то, что выбивалось из картины идеального мира: молодая девушка, парализованная ужасом, вжалась в кирпичную кладку. Она не могла ни закричать, ни пошевелиться. Ее обступали тени — трое парней, которые медленно, со смаком сужали кольцо. — Эй, отойдите от неё, — голос Коты прозвучал буднично, почти устало. Подонки обернулись. Увидев перед собой обычного подростка, они разразились истошным, издевательским хохотом. — Проваливай, малявка, пока зубы целы, — процедил один из них, возвращаясь к своей жертве и полностью игнорируя угрозу. Кота лишь закатил глаза. В ту же секунду воздух в переулке завибрировал. Из пустоты соткались ослепительно яркие нити. Они двигались с грацией змей и скоростью молний, мгновенно опутав парней. Нападавшие, даже не успев вскрикнуть, оказались подвешены в воздухе, словно беспомощные куклы в руках невидимого кукловода. Их матерная брань и попытки вырваться прекратились так же внезапно, как и начались: резкий рывок нитей — и тела незадачливых преступников вышвырнуло из переулка прямо на оживленную дорогу, под ноги патрульному наряду полиции. Кота даже не обернулся на шум. Он подошел к девушке, которая все еще мелко дрожала, и протянул ей руку. В его жесте не было превосходства — только спокойная уверенность. Убедившись, что опасность миновала, девушка вцепилась в его ладонь, сквозь слезы лепеча слова благодарности. Он проводил её взглядом до солнечного света улицы и уже собирался уходить, как вдруг за спиной раздался знакомый голос, пропитанный ядом. — Геройское сердце, не запятнанное ни жестокостью, ни горем... Аж тошно. — Что тебе нужно? — Кота обернулся. Кацуки стоял в тени, прислонившись к стене, и на его лице играла всё та же высокомерная насмешка. — Мне нужно, чтобы ты выполнил одно поручение. — Я уже говорил тебе: я не собираюсь участвовать в ваших «чистках» и охотиться на тех, кто вам неугоден, — в голосе парня прорезалось искреннее презрение. Он развернулся, намереваясь уйти. — Думаю, на этот раз тебе понравится мое предложение, — Кацуки сделал паузу, мастерски выдерживая интригу. — Дело касается «саморожденного». И если ты согласишься... я отдам тебе все записи некоего «Са». Кота замер. Это имя ударило сильнее любого физического воздействия. В голове зароились мысли, он лихорадочно взвешивал риски и ту бесценную информацию, которую мог получить. Тишина в переулке стала осязаемой. Наконец, Кота медленно повернул голову к Оригиналу. Его взгляд стал холодным и сосредоточенным. — Что нужно делать?

***

Вселенная 9. Время 00:34 Склад оружия тонул в густой, пахнущей маслом и холодным металлом темноте. Единственным пятном света был бледный экран ноутбука, выхватывающий из сумрака лицо парня. Изуку выглядел жалко: глубокие тени под глазами от вечной бессонницы, россыпь веснушек на бледной коже и поношенный капюшон, в который он пытался спрятаться от мира. Рядом с дорогостоящим оборудованием валялись пустые картонные коробки из-под яблочного сока — единственное топливо для его технического гения. Со стороны он казался напуганным подростком, но то, как его пальцы порхали по клавишам, выдавало в нем мастера, чья уверенность в виртуальном мире граничила с божественностью. — Поразительные знания. Поистине исключительный ум, — голос, прозвучавший из темноты, был подобен удару бича. Изуку вздрогнул, едва не выронив ноутбук. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. — И-извините! Я не слышал... — парень резко обернулся, его взгляд застыл на фигуре Оригинала. Кацуки стоял в тени, и его присутствие заполняло собой все пространство склада, вытесняя кислород. Он не собирался извиняться за испуг — он наслаждался им. — Столько талантов, столько чистой, необработанной мощи... — Кацуки заговорил с наигранным восторгом, который в мгновение ока сменился театральной, ядовитой досадой: — И всё это уходит на копеечную помощь отбросам. Ты растрачиваешь себя на глупости, мальчик. На абсолютно бесполезные телодвижения. — Я... я помогаю ребятам! Это ведь важно! П-простите... — Изуку попытался защитить то немногое, во что верил, но его голос сорвался, и он тут же понурил голову, извиняясь за саму попытку возразить. — Какая чушь, — Кацуки подошел ближе, его шаги были бесшумными. — Ты думаешь, они ценят тебя? Для них ты — удобный инструмент, бесплатный код, расходный материал. Никто из них не способен увидеть твое истинное величие. Изуку опустил голову еще ниже. Слова Оригинала попадали в самые старые раны, вскрывая их с хирургической точностью. Кацуки видел, как разочарование и горечь отравляют парня, и эта картина доставляла ему почти физическое удовольствие. — Только я способен оценить твой потенциал по достоинству, — мягко, почти ласково произнес Оригинал, склонившись над Изуку. — Только в моих руках ты перестанешь быть тенью. — П-правда? — Изуку поднял глаза. В них, сквозь пелену усталости, вспыхнула опасная, отчаянная надежда на признание, которого он ждал всю жизнь. — Тебя признают. Тебя будут бояться и почитать. Тебе нужно лишь одно — слушать мой голос и делать то, что я прикажу, — на лице Кацуки расплылась широкая, хищная улыбка. Он протянул руку к парню, словно предлагал спасение, хотя на самом деле это была невидимая удавка, которая вот-вот затянется на шее нового инструмента.

***

ВсЕлЕнНаЯ 23.ВрЕмЯ 231051ш3-0

БЕЗУМИЕ. СМЕХ. УЛЫБКА. Мир — это не чертеж, это бесконечный карнавал, сорвавшийся с петель. Если ты не чувствуешь, как пульсирует в висках азарт, значит, ты уже мертв, просто забыл упасть. Скука — единственный смертный грех, ржавчина, разъедающая саму суть бытия. Зачем идти по дороге, если можно танцевать на лезвии бритвы? Зачем дышать воздухом, если можно вдыхать искры? Мир вверх ногами? О, да! Пусть гравитация станет шуткой, а небо — ковром под ногами. Облака со вкусом жженого сахара и липкого восторга? ЕЩЕ КАК! Водопады, дерзко бьющие в зенит, и циклопические башни, балансирующие на острие единственного ржавого гвоздя — вот архитектура истинного существования. Правило только одно: не смей знать свой следующий шаг. Если ты понял, что сделаешь через секунду — ты проиграл. Ты стал предсказуемым. Ты стал пылью. Никакой учебы, никакого рабского труда! Лишь вечный, ослепляющий азарт, где на кону стоит сама реальность. — Все безумнее с каждым вдохом... Чистый, неразбавленный концентрат счастья, — холодный голос Кацуки вспорол этот яркий бред, как нож вспарывает шелк. Идиллия треснула. Краски на мгновение поблекли, когда его фигура кристаллизовалась в центре этого хаоса. — Кацу-Кацу-Кацу! — Руми обернулась, и её смех прозвучал как россыпь битого стекла. Улыбка на её лице была слишком широкой, слишком живой, почти болезненной в своей беспечности. — Ты пришел впрыснуть в мою кровь немного веселья? Или принес новую игрушку? — К сожалению, время — это единственная скучная вещь, которой у меня в избытке, — ухмыльнулся Кацуки, глядя на то, как вокруг Руми закручиваются вихри невозможного. — Но я знаю того, чьи мысли — настоящий лабиринт. Он жаждет поиграть с тобой. — Так-так-так! Не смей тянуть! Время — это песок, а я хочу строить замки! — Руми одним резким движением набросила на плечи огромную ярко-алую кофту. Ткань, изодранная по краям, казалась живой, словно она была соткана из застывшей крови и праздничных лент. Она подпрыгивала на месте, не в силах сдержать электрический зуд в мышцах. — В третьей вселенной затаился парень, зовущий себя «Изуку», — непринужденно бросил Оригинал, наблюдая за её восторгом. — Он... другой. Его разум — это механизм, который способен удивить даже тебя. — Да! Да! ДА! — Руми запрокинула голову, и её крик слился с шумом ветра, летящего вверх. — Пора развлечься по-настоящему! Пусть всё утонет в экстазе! Пусть всё погрузится в благословенное, искрящееся безумие!

***

Вселенная 15. Время ??? Существуют миры, из которых логика бежала в ужасе. Места, где время не течет, а разлагается, превращаясь в липкую пыль. Там, в пустоте, дрожит последний свет безмолвной надежды, но и он медленно тонет в густых, удушающих лучах первородного страха. Когда твоя жизнь превращается в неразрешимую загадку, у тебя остается лишь два пути: принять это безумие или навсегда уйти в забвение. Ты — чистый хаос, не способный осознать собственную суть. Ты — живая бомба, чей фитиль уже догорает, угрожая разнести на куски твою вселенную, твой дом, твое «я». Воспоминания сплетаются в тугие узлы и обрываются с резким звоном, не оставляя ответов, лишь кровоточащие раны в сознании. Твоим единственным пристанищем стала Луна — холодная, равнодушная скала, сияющая ярче мертвых звезд. Острый серп месяца стал твоим ложем, хрупкой люлькой, качающейся над бездной. Это колыбель из звездной пыли и треска зеркал, которыми окружен твой призрачный дом. Ты смотришь в них, видишь отражение... но твое ли оно? Или это лишь очередная маска твоей боли? — Ты способна изменить свою судьбу, — голос Оригинала прозвучал не извне, а будто изнутри её черепа. Одно из зеркал вдребезги разлетелось, не выдержав вибрации этих слов. За острыми обломками обнажилась бездонная чернота космоса и далекие звезды — холодные искры, похожие на последнюю надежду, которой не суждено сбыться. — Я... монстр, — голос Эри был едва слышным, надтреснутым. Она сжалась на серпе месяца, пытаясь врасти в его холодную поверхность, ища защиты у того, что не может защитить. — В таком случае, монстры — это всё, что дышит, — Кацуки говорил с пугающим спокойствием, его тон был умиротворяющим, как патока, и таким же вязким. — Ты жаждешь узнать, кто ты, но сама возводишь стены из битого стекла. Ответы не приходят к тем, кто прячется в коконе из жалости. — Я убийца, — слезы обожгли щеки, и Эри зажмурилась, не в силах смотреть на Кацуки. Слова падали из её уст, как тяжелые камни в колодец. — Никто не безгрешен, — надавил он, его голос стал чуть тише, вкрадчивее. — Грех — это лишь топливо для перемен. — Я... — горло перехватило. Воздух стал густым, как свинец. Всё, что она хотела сказать, застряло комом, лишая её права даже на оправдание. — Кто же ты на самом деле? — Кацуки подошел ближе. Он склонился над ней, заглядывая в её глаза с той пугающей нежностью, с какой отец склоняется над колыбелью дочери, чтобы разбудить её от кошмара. — Тебе не хватает не сил, Эри. Тебе не хватает веры в того, кто может тебя направить. Я способен дать тебе смысл. Я — единственный, кто может остановить твое саморазрушение. В глазах девушки вспыхнула крошечная, почти неразличимая искра. Это была надежда — бесценная, чистая и смертельно опасная. Она уже давно не была тем ребенком, которого можно было утешить сказкой. Подросток, потерянный в лабиринте собственных кошмаров, крик которого годами разбивался о вакуум безразличия. Была ли это правда надежда? Или просто последние слезы, выжатые умелым манипулятором? Безмолвие стало невыносимым. Пора было делать шаг в пустоту, доверившись руке, которая с одинаковой легкостью могла как спасти, так и раздавить.

***

Ночь опустилась на город, как тяжелый саван. Холодный воздух, пропитанный сыростью и запахом грядущего шторма, просачивался сквозь одежду, заставляя кожу покрываться инеем. На балконе общежития, застыв напротив лунного диска, стоял парень. Свет луны делал его силуэт почти прозрачным, призрачным. В его голове, словно в калейдоскопе, кружились обрывки воспоминаний, которые он перебирал с пугающим спокойствием. Дверь позади с натужным скрипом отворилась. Тяжелые, уверенные шаги возвестили о приходе Эйджиро. Он встал рядом, по-хозяйски облокотившись на перила, и уставился в пустоту ночного города. Киришима всегда был таким: жестким, угрюмым, словно высеченным из камня. Его аура недоверия обычно отталкивала людей, но Мидория лишь едва заметно выдохнул, позволяя плечам расслабиться. Тишину, нарушаемую лишь свистом ветра в пролетах, прервал низкий, надтреснутый голос Киришимы: — Ты ведь знал, что Седьмой предаст нас? — вопрос прозвучал ровно, но в этой монотонности скрывалась буря. — Я всё еще верю, что в глубине души он остался человеком, — ответил Изуку. На его губах промелькнула мягкая, обезоруживающе нежная улыбка. — У него были причины стать тем, кем он стал. У каждого есть свои причины, Эйджиро. — Ты хочешь доверять тем, кто заслуживает лишь петли на шее? — Киришима прошипел это, не скрывая клокочущего внутри гнева. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Все Хранители, все эти проклятые Оригиналы... они спят и видят твою погибель. Им нужна твоя жертва. — И тебе тоже? — Изуку повернул голову, в его взгляде вспыхнула наигранная, почти шутливая заинтересованность, за которой скрывалась бездна. Эйджиро промолчал. Его челюсти сжались. Спорить с Мидорией было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками — бесполезно и опасно. Всегда так было. Но внутри Киришимы всё заледенело. «Знает ли он?» — эта мысль пульсировала в висках. Каждое слово Изуку казалось двойным посланием. Заметив, как в друге закипает раздражение, Изуку шагнул ближе. Его голос изменился — теперь он звучал как тихая, убаюкивающая колыбель, от которой по спине пробегал озноб. — Я знаю, что для тебя я не друг. Лишь помеха или цель, — Мидория сделал паузу, и его слова заставили Эйджиро оцепенеть. — Но я готов идти за тобой. Не за тем грубым воином, которого ты выставляешь напоказ, а за тем Эйджиро, которого ты так тщательно прячешь внутри. Твои сомнения — это не слабость, это доказательство того, что ты еще способен на сострадание. А твое вечное недоверие... ты просто боишься тьмы, потому что знаешь, как легко в ней потеряться. Это и делает нас живыми. По-настоящему живыми. Мидория легко похлопал его по плечу и ушел, оставив за собой лишь шлейф странного спокойствия и скрип закрывшейся двери. Киришима остался один. Ветер стал еще злее, но он его не чувствовал. В голове стоял невыносимый гул. Каждое слово Изуку резало по живому. «Что он имел в виду? Мои сомнения? Мой страх?» Эйджиро замутило от ужаса. Если Изуку — этот «наивный и добрый» парень — видит в нем что-то хорошее, значит ли это, что он видит и его предательство? Знает ли он о плане Оригиналов? О том, что рука Киришимы уже занесена для удара в спину? И самое страшное — Эйджиро отчаянно, до боли в груди надеялся, что Изуку прав. Что внутри него действительно осталось что-то, достойное этой нежной, пугающей улыбки.