Часть двадцатьпервая: Красавица и чудовище

А-лю-лай! Ли-ла-ла-ло-лу! А-лю-лай! Ли-ла-ла-ло-лу! Ваши ангелы вам врут! Наши демоны нас берегут! Мы с Милой вместе сочиняли сообщения от лица Миши. Пришлось вживаться в роль ровного пацана, чья жизнь была обрублена мусорами. И он наконец-то всё понял, кто всё это время был рядом, кто верил в него и будет ждать. Конечно же, это Лика, его ангел с небес, его единственная девчонка. И Лика велась, внимала каждому слову. Теперь требовалось доказать искренность своих чувств. Миша попросил Лику отправить ему передачку с едой. И Лика сразу же согласилась. — Я же говорила, отдавай пятьдесят рублей! — Смеясь, обратилась я к Миле. — Малышка, у нас отбой, я прячу телефон, пока не шухернули, давай, увидимся на воле, дай бог. — Изображая голос Миши, писала Мила последнее сообщение от имени Грача. Мы раскатисто залились, чуть не перебудили родителей. — Я куплю тебе пирожное после школы, и будем в расчёте. — Добавила она и поцеловала меня в нос. Лежа в темноте и обнимаясь, мы играли в нашу особую игру. — Кого бы ты поцеловала, Сатану с козлиной башкой или нашего Гоблина? — Была Милкина очередь спрашивать. — Фу-у-у, уж лучше козла, чем гоблина с его прыщами и нечищенными зубами. А ты кого бы поцеловала, Вовку или Женю из «А»? — Выбор я поставила сложный, но таким он был по другим причинам. Женька же красавчик, и высокий, и симпатичный, с ним все девчонки хотели встретиться, ну а Вовка свой, почти родной. — Женю, конечно же. — Ответила мне Мила, я приподнялась, чтобы лучше её видеть. — Ну а чего непонятного, я вообще-то невеста завидная, у меня квартир пять штук в городе, а Вовка тугой, еще и думает, нужно ли ему это или нет, не хочет — не надо. — В голосе Милы слышалась глубокая обида. В детстве она была крупнее других девочек, а сейчас вытянулась и сильно похудела, Вовка был первым, кто заметил её такую, длинноногую красотку. А Мила мечтала о такой любви, как у её родителей, где мама была центром вселенной для отца. По поводу и без он до сих пор приносил ей цветы и смотрел на нее так, будто ждал всю жизнь. У моих родителей никогда не было таких отношений. А она и не знает, как может быть иначе. Может, это и к лучшему. Всё оставшееся время до учебы я общалась с Ликой со страницы Грачева. Периодически просила её о передачках. Конечно же, не для себя, пусть отправляет Грачу в тюрьму, с меня не убудет, а ему там и полегче станет. Вела я всё к тому, что Грач попросил у Лики неподъёмную для нее сумму. Тогда я наблюдала за её бледнеющим лицом и метаниями по коридорам. Наконец Лика обратилась ко мне за помощью. — Верочка, ну ты же работаешь, одолжи мне двадцать тысяч, мне очень надо, я тебе всё отдам. — Она елозила передо мной, пытаясь поймать мой взгляд. — Ликусь, ну я же не столько зарабатываю, откуда бы у меня были такие деньги. — В моих руках был конверт, в котором пестрели красивые крупные купюры. — А как же те, что в конверте? — Тот конверт приковал к себе её взгляд. — Так это я собираю на поездку в Питер с класса, пока староста болеет, была б я старостой, я бы, может, тебе оттуда одолжила, на пару дней, но мне ни в коем случае нельзя их куда-то передавать. — Я положила конверт в сумку, взгляд Лики последовал за ним. Идя в класс, я застала ту еще сцену. У кабинета биологии стояли Рената и две её подружки, а напротив них — Мила с красными от злобы глазами. — Да тебя только жалеть можно, жирная альпийская корова, сколько ты там весишь? Под тонну точно. — Визгливо говорила Рената, тыкая Миле в плечо. Проще всего было задеть Милу её прошлым, внушить неуверенность в себе и уверенность в том, что её нельзя любить. — Слышь, еще хоть одно слово в таком тоне, и я подожгу нахрен твою тупую башку, кукла Барби. — Было сказано в такой гнетущей тишине, будто бы и не Мила говорила вовсе. Для пущей убедительности я достала из кармана зажигалку, чиркнула разочек, демонстрируя работоспособность, и вложила в руку Миле. Рената стушевалась, стала пятиться, её подруги загалдели, как чайки на пляже. — Ненормальная! — По тебе психушка плачет! Мила, расталкивая мишуру, прошла в класс, протягивая за собой тяжелую атмосферу, которой она как танком проехалась по гнусным физиономиям девчонок. А я просто последовала за ней, делая убедительно угрожающее выражение лица. Рената очнулась от шока и рассмеялась. — Ха, повтори-ка, что ты сказала, шлюха? — Котова, думая, что в классе и при свидетелях она в полной безопасности, стала подходить. Как хищница-кошка, выгибающая спину и шипящая на чужого кота. И тогда Мила сделала несколько шагов и чиркнула зажигалкой около её головы. Когда пучок вспыхнул и поднялся шум, я думала о том, что за чудовище я создала. Ренату быстро потушили, окатили водой, предназначенной для полива цветов, сверху на всякий случай присыпали снегом с подоконника. Рената едва не бросилась на Милу с яростью, или просто показала представление для других, чтобы знали, Миле это не сойдет с рук. Но подружки Ренату остановили и плачущую повели к классной руководительнице. Я видела, как Мила села на дрожащих ногах, закрыла голову, чувствуя на себе осуждение окружающих. Но я чувствовала от них только запах ужаса. Некоторые показали своё истинное сопливое нутро и обделались после такого зрелища. Я не скажу, что ожидала чего-то подобного, Мила для меня всегда Мила, даже когда она чудовище. Я люблю и лелею всех её бесов и не отдам их даже Владу Череватому. Маша, сидящая позади нас, похлопала Милу по плечу, подбадривающе улыбаясь, она говорила, что Котова сама виновата. Как лицемерно. Костя пытался выведать, что же произошло, но сейчас не найдется подходящих слов. Вскоре классная руководительница пришла, чтобы забрать Милу на разговор с директором. Был последний урок, и я пообещала дождаться её. Ждать пришлось долго, Милу вывели родители, папа потел и ругался, мама пыталась успокоить дочку. Родители Милы сказали мне, что повезут её домой сами на машине. Я обняла её на прощание и отпустила. Дома я открыла переписку с Ликой. Я усмехнулась, видя её сообщение о том, что она нашла деньги для Миши. Тогда Миша в моем исполнении спросил о том, откуда Лика взяла такую сумму. Не стащила же у родителей. И наивная девчонка призналась, она собрала их с класса, на шторы. Как хорошо быть старостой. Нужно было распечатать много скриншотов этих сообщений и даже несколько фотографий со страницы Лики, чтобы разбавить коллаж. В фотошопе я постаралась и сделала несколько постов якобы на страничке Лерки, где она представляется так называемой «ждулей» (женщиной, ждущей мужчину, отбывающего срок в колонии). Там и АУЕ-цитаты посыпались. Осталось только проникнуть в школу раньше всех, чтобы развесить получившейся компромат. Милу заставили ходить к психологу, ей, на удивление, это очень нравилось. Психология её интересовала, она любила узнавать о себе что-то новое. Школьный психолог свалил Милкин инцидент на психологический срыв вследствие травли. А так как всё вроде как решили полюбовно, Милу оставили учиться в школе. А вот Котову родители решили перевести, от греха подальше. За Милкой начался тотальный контроль. Родители не узнавали свою дочь, если раньше ей всё сходило с рук, то сейчас Мила была на мушке двадцать четыре на семь. Поэтому договориться с Милой помочь мне с расклейкой коллажа я не могла. А других свидетелей мне не нужно. По итогу мне пришлось действовать самостоятельно, дождаться, когда погаснет свет, стащить запасные ключи у охранника, пока тот на обходе, открыть кабинет и украсить его. Выходила я через окно в подвале. И наутро о Лике знала вся школа. С головы королевы слетела её корона.