Сон о том, чего не должно было случиться

      Слова Третьей лились зловонными потоками. Она всё говорила и говорила — о том, как важно пресекать на корню любой раскол в рядах исполнительниц, о том, как Седьмой (и все они) виноват перед Второй, едва не лишившейся жизни.       Люди смотрели. Сотни и сотни жадных глаз. Они пришли за зрелищем.       Седьмой был невиновен.       Тонкие запястья Седьмого привязали к столбу, и Девятому казалось, что он может различить тёмные кровоподтёки под верёвками.       Девятый почувствовал, как его ноги немеют. Здесь, сейчас случится непоправимое, то, чего не должно было случиться... и всё из-за него.       На Вторую было совершено покушение. Вторая знала, кто за этим стоял, и Девятый знал. Вторая приказала Девятому молчать и обвинила Седьмого. Девятый послушался.       Предатель. Проклятый предатель.       Слишком важно было ему одобрение Второй. Слишком страшно было потерять её мнимое расположение. И ради этого эфемерного счастья Девятый пожертвовал Седьмым. Не хотел, но его парализовало бессилие, и он промолчал. Промолчал, когда должен был сказать.       Седьмой поднял взгляд. На толпу. На Третью. На Вторую. На Девятого.       — Ниг'лен, прости им, ибо не ведают они, что творят.       Седьмой улыбнулся.       Третья пронзила его грудь копьём. Насквозь.

***

      С тех пор много воды утекло.       Девятый хотел повеситься на осине, но не смог связать петли. Потом Девятого пытали. Затем оставили в заточении на мучительно долгие девять лет. Собственные мучения изгладили из разума вину, и он забыл, почти забыл, что натворил. Лишь иногда, когда Седьмой шутил про дыру в своей груди, внутри просыпалось и ворочалось что-то холодное и острое.       И сны... сны хранили всё. Вот только каждый раз, когда Девятому снилась та злосчастная площадь, он просыпался в полной уверенности, что ему не снилось ничего.