Глава 4. Вы – мое разрушение.

Доран Басу нес Дивию на руках, словно она весила не больше дыхания. Её тело было обмякшим, лицо бледным, губы — почти прозрачными. Сердце Дорана колотилось в груди так яростно, будто готово было вырваться наружу. — Лекаря! Быстро! — его голос разорвал тишину дома, хриплый, тревожный, полный власти и страха одновременно. Сарасвати, чуть заплаканная, бежала следом, Рам помогал распахивать двери. — Она дышит, дядя? Она же дышит?! — Да! Но медленно… слишком медленно. По дороге служанки в панике склоняли головы, чувствуя в его голосе бурю. Он почти не замечал их. Дворец госпожи Шармы казался огромным лабиринтом, пока он, не останавливаясь, нес её в покои. — С дороги! — рявкнул он Архату, и тот распахнул последнюю дверь. Он положил Дивию на кровать, укрыв лёгким покрывалом. Камал ворвался следом с лекарем, стариком с острым взглядом и трясущимися руками. — Что с ней? — голос Дорана был почти рыком. — Я не знаю, господин Басу, пока не осмотрю, — пробормотал лекарь, открывая кожаную сумку. Доран стоял рядом, как тень, наблюдая каждый его жест. — Быстрее. — Господин, отойдите, я не могу работать, когда вы дышите мне в затылок. Доран стиснул кулаки, сдерживая себя. — Сделайте всё, что нужно. Только попробуйте сказать, что вы не уверены. Лекарь осторожно осмотрел пульс, глаза, дыхание. Потом тихо пробормотал: — Госпожу могли отравить… или же это резкий упадок сил. Скажу точнее, когда подействует настой. — Отравить? — Доран выпрямился, словно ударенный током. — Это лишь предположение, господин, не более. Доран молча достал небольшой мешочек с золотом, бросил его на стол. — Узнайте наверняка. И если ошибётесь — я найду другого, кто не ошибается. Лекарь сглотнул, кивнул и вновь склонился над Дивией. А Доран вышел из комнаты — шаги его были быстрыми, как гром. Во холле собрались все слуги. — ВСЕ! — рявкнул он. — Все, кто сегодня видел госпожу Шарму! Айшвария дрожащими руками поправила сари и вышла вперёд. — Господин, я подавала только завтрак… фрукты, рис, чай, лепешки. Всё как обычно. — А обед? — Госпожа отобедала у Амриты Рай, господин, в доме Дубеев… — Рай… — холодно повторил Доран. — Прекрасно. Он обвёл всех взглядом — тяжёлым, безжалостным. — Если хоть один из вас знал или как-то замешен… хоть один — я лично сниму с него кожу. Медленно. И заставлю смотреть всех. А теперь, чтобы все, что вы слышали и видели, осталось в этих стенах. Вам понятно? Воздух в зале будто сгустился. Никто не смел даже дышать. Сарасвати выбежала из покоев, испуганно глядя на дядю. — Дядя, хватит, пошли! Она придёт в себя! Камал подошёл ближе, взял Дорана за плечо. — Доран, прошу тебя. Не сейчас. Мы разберёмся. Но не вот так. Долго, очень долго Доран молчал, потом коротко кивнул. — Хорошо. Пока. Вернувшись в покои, он увидел, как Сарасвати уже сидит у кровати и держит руку Дивии. — Она спит. — сказала девушка тихо. — Лекарь сказал, что жизнь вне опасности. Ей нужно лишь отдохнуть. Доран подошёл ближе, глядя на спящее лицо. — Я останусь. — Что? — ахнула Сарасвати. — Ты — здесь? С ней? Ночью? Рам усмехнулся: — Дай человеку хоть немного поромантизировать, Сара. — Романтизировать?! — возмутилась она. — Если кто-то увидит? Доран даже не обернулся. — Я не уйду, пока госпожа Шарма сама не скажет, что с ней всё в порядке. Сара закатила глаза, но знала — спорить бесполезно. — Хорошо, только не смей трогать мою будущую тётушку без разрешения. — Вон отсюда, Сара. Она тихо засмеялась и, взяв Рама под руку, вышла. Камал молча вышел следом. Оставшись один, Доран опустился на низкое кресло у кровати. Он долго молчал, слушая её ровное дыхание, потом тихо наклонился и убрал прядь волос с её щеки. — Ты умеешь пугать, госпожа Шарма. — прошептал он. — Но сегодня… я действительно испугался.

***

Утро пришло с мягким светом. Воздух был пропитан ароматом розовой воды. Дивия медленно открыла глаза — в голове пульсировала лёгкая боль, тело ныло, но всё казалось спокойным. Она повернула голову — и замерла. Рядом, на кресле у изголовья, низком, резном, покрытом тканью, сидел Доран. Он дремал, чуть склонив голову, руки сложены на груди. Свет падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и мягкость рта. Даже когда он спал, ощущалось, что это не обычный человек рядом с тобой. Дивия не сразу поняла, где она. Потом всё нахлынуло: чай, боль, тьма, руки, голос… Она смотрела на него долго, слишком долго, почти с благоговением. «Он и вправду остался? Просидел так всю ночь?» В уголках губ мелькнула улыбка. Но тут Доран, не открывая глаз, произнёс хрипло, с едва заметной насмешкой: — Госпожа Шарма, если вы не уведёте взгляд, я могу подумать, что вы безбожно влюбились в меня. Дивия вспыхнула. — Что вы… что вы здесь делаете?! Он лениво открыл глаза, потянулся, как кот, и тихо усмехнулся: — Спасаю вас от самой себя, как обычно. — Вас сюда никто не звал. — Вы уверены? Вчера вы выглядели так, будто очень нуждались во мне. Она открыла рот, но слов не нашла. Щёки горели. Он посерьёзнел, вглядываясь в её лицо. — Как вы себя чувствуете? — Прекрасно. — Слишком резко, слишком гордо. — Я вполне способна… Она попыталась сесть, но застонала, приложив руку к виску. Доран поднялся и поддержал её за плечи. — Тише. Не геройствуйте. — Не смейте мне указывать. — Тогда не падайте в обморок в следующий раз, — отрезал он, но в голосе звучала тревога. Она долго молчала, потом тихо произнесла: — Я думаю, это из-за чая. Амрита дала мне какой-то странный настой… после него мне стало плохо. Глаза Дорана вспыхнули, как пламя. — Что?! Он резко выпрямился. — Я убью всех, кто к этому причастен. Рай, Дубей — неважно. Я… Он шагнул к двери, но Дивия, едва держась на ногах, вскочила и схватила его за руку. — Не смейте! Он обернулся, поражённый. Она попыталась удержать его, но ноги подкосились — и она рухнула прямо в его объятия. Доран успел поймать, прижимая к себе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Госпожа Шарма, вы определённо мечтаете оказаться у меня в руках при каждом удобном случае. — Замолчите… — прошептала она, но не отстранилась. Мир будто исчез — остались только их взгляды, дыхание, странная дрожь. И прежде чем разум вмешался, она сама потянулась к нему и коснулась губами его губ. Осторожно, будто боялась разрушить хрупкий мир между ними. Поцелуй был коротким, но горячим. И когда Доран ответил — это был уже не вызов, а обещание. Он был не нежным — он был ураганом страсти: языки сплелись в яростном танце, горячие и влажные, исследуя каждый уголок, каждый вздох. Руки его впились в её талию, прижимая ближе, так что она почувствовала биение его сердца, бьющееся в унисон с её собственным. Воздух между ними искрился. Кожа горела от прикосновений, дыхание сбивалось в хриплые стоны. Её пальцы зарылись в его волосы, тянули, требуя большего, а он углубил поцелуй, кусая нижнюю губу, оставляя след сладкой боли. Он оторвался первым, глядя на неё с лёгкой, тёплой, победной улыбкой. — Моя госпожа, я не хочу прерывать этот момент… но мне нужно разобраться с предателями. Дивия замерла, осознав, что только что сделала. — Вы… вы… — она отступила, как будто пол под ногами стал зыбким. Он чуть склонил голову. — Отдыхайте. И пейте настой, который прописал лекарь. Я вернусь, когда всё улажу и мы обязательно продолжим. И да, прошу вас, после этого поцелуя не падайте в обморок. Он направился к двери. — Доран! — позвала она, но он не обернулся. Дверь мягко закрылась. Дивия стояла посреди комнаты, прижимая пальцы к губам. Сердце било тревогу. «Что это было? Почему… я позволила?» Ответов не было. Был только вкус жасмина, огня и что-то похожее на начало войны, в которой победителей не бывает.

***

Комната была полна бумаг и свечного света; пергаменты лежали аккуратно стопками, чернильница блестела на столе, указывая, что дел — не убавится. Но у Дивии под рукой сейчас был не свиток с контрактом и не карта шахт — её мысли возвращались непрерывным ковром к одному образу: к Дорану Басу. К следующему утру она действительно поправилась — лекарь подтвердил это вчера ещё: яд не подействовал в смертельной дозе, настой лишь вывел её из равновесия. Но если бы она выпила больше, то последствия могли бы быть плачевными. Тело восстановилось: шаги стали твёрже, виски не кололи так остро, ладони уже не дрожали при письме. Но в душе оставалась ровная тёплая зыбь; та самая, что появляется после бури и остаётся в воздухе, заставляя всё вокруг пахнуть влажной землёй и чем-то новым. Вчера вечером к ней заезжал Камал, справиться о её самочувствии. Дивия заметила, что вид у него был не из лучших — глаза покрасневшие, плечи напряжены, будто на нём висела ноша, которую он не имел права ни разделить, ни сбросить. Он вошёл в комнату без обычной уверенности, сдержанно, но слишком тихо для человека, привыкшего шагать, будто земля под ним принадлежит ему. — Ты уже лучше? — спросил он негромко, взглядом избегая её глаз. — Да, благодарю. Лекарь сказал, что всё позади. — Дивия попыталась улыбнуться. — Но ты, Камал, выглядишь так, будто тебе самому нужен лекарь. Он усмехнулся, но это была горькая усмешка, будто она царапнула изнутри. — Я просто… не понимаю. — Он опустился в кресло, провёл рукой по лицу. — Амрита не могла… Дивия молчала. Она не хотела подталкивать его к признанию, но и лгать не могла. — Ты сам видел, — тихо сказала она. — Я выпила чай, а потом потеряла сознание. Камал кивнул. Его пальцы сжались в кулак. — Да. И я тоже вижу. Но, Дивия… — он вздохнул тяжело, с усталостью, от которой веяло старостью. — Это же моя сестра. Я растил её, защищал, когда её дразнили. Она была доброй, открытой. Я не верю, что она могла так поступить. Он посмотрел на неё — и в этом взгляде смешались страх, вина и отчаянная попытка удержаться за надежду. — Но всё указывает на неё, — прошептала Дивия. — Радж, заговор… её странное поведение. — Я знаю. — Он перебил её, глухо, почти с мольбой. — Я знаю, Дивия. И, боги, мне стыдно даже думать, что она могла коснуться твоей чаши. Мне стыдно за то, что не уберёг ни тебя, ни её. Он встал, прошёлся по комнате, будто ища слова, которых не существовало. — Она моя семья, — наконец произнёс он. — Но ты — тоже. Ты стала ей, пусть и не по крови. И если окажется, что Амрита... — его голос дрогнул, — я не стану её защищать. Дивия почувствовала, как сжалось сердце. Она знала, сколько силы требует от Камала это признание. Он посмотрел на неё, устало, но твёрдо: — Я просто хочу знать правду. Как бы она ни обожгла. Когда он ушёл, в комнате ещё долго стоял его запах — пряный, тревожный, будто от выжженного благовония. А в голове Дивии звучали его слова: «Ты тоже — моя семья.» И именно тогда она поняла, как глубоко эта буря затронула всех — не только её и Дорана, но и тех, кто стоял рядом с ними. Сегодня Айшвария не отходила от неё, как тень от свечи. — Госпожа, вы не ели почти ничего. Пожалуйста, отдохните, поешьте супа, — просила служанка, встряхивая покрывало и выставляя на стол миску с сочным бульоном. — Лекарь сказал: нужно покрепче питаться. Дивия улыбнулась криво и махнула рукой: — Айшвария. Бумаги не станут ждать. Но слова Айшварии тонким голоском возвращали её к действительности. Она поднесла ложку ко рту, сделала вид, что ест — и в голове вновь включилась та привычная, едва уловимая музыка воспоминаний. Поцелуй. Его дыхание у неё на губах. Жасмин. Тёплая хватка рук. Тот самый странный вкус, который невозможно назвать простым. Она просидела так долго, что чернила на конвертах подсохли; затем взяла перо и начала писать, но буквы едва складывались в слова. Мысли устраивались в голове как птицы на ветках: каждая хотела занять своё место и ни одна не желала уступать. — Во что он играет? — проговорила она вслух, чтобы хоть как-то упорядочить хаос. — Или это не игра? Она знала слухи: Доран — похититель женских сердец, дамоугодник, тот, кто оставляет шрамы на эго и улыбки на губах. Ему приписывали победы, трофеи и легенды. Но слухи — полотно, на котором легче всего вышивать правду чужими нитками. Дивия недоверчиво уставилась на собственное отражение в тёмном стекле: ей льстило думать, что она станет его женой. Это было сложно признать даже самой себе. И в то же время — раздражало. «Я не хочу быть очередной историей, — думала она. — Не хочу быть кем-то, чей портрет потом вешают в богом забытом месте при дворе. Не хочу терять голову от чьей-то улыбки». Но где-то глубоко, болезненно и неукротимо, тлела другая мысль: «Мне дорого, что он выбрал меня. Что именно я — та, с кем он заключает союз. Это словно признание: ты важна. И как бы я ни старалась этого не желать — тёплый комочек самодовольства поселился внутри и подталкивал к чему-то, или к кому-то». Она упрямо отодвинула эту мысль в сторону и вновь вернулась к бумагам. Но перо упало тяжело — и мысль, как насмешливо светлая вспышка, ворвалась снова: его рука на её запястье, голос, который говорил «не уйдёшь», и затем — поцелуй. «Я позволила», — произнесла она про себя, с оттенком упрёка и любопытства одновременно. «Почему позволила? Потому что он захотел — и я ответила. Почему это пугает меня? Потому что я боюсь потерять контроль». В этих внутренних битвах горело не только самолюбие: гордость, опасение быть «не собой», раздражение от мысли, что кто-то ещё может играть с её чувствами… и — невольное удовольствие от того, что её выбрали. В конце концов, она — Дивия Шарма: наследница своего рода; ей странно и горько одновременно быть пленницей чьего-то взгляда. Пока она вела эту шумную беседу сама с собой, в дом вошли Радха и Сарасвати. Близняшки — одинаковые в своей преданности, разные в характере — ворвались в комнату, как глоток свежего ветерка. Радха — встревоженная и серьёзная; Сарасвати — с сумасшедшей энергией и неуемной болтовнёй. — Деви! — Радха почти бросилась к ней и взяла за руки. — Я слышала — что с тобой?! Я так испугалась за тебя, когда узнала, но не смогла вчера приехать. — Всё в порядке, — попыталась улыбнуться Дивия, но улыбка вышла смазанной. Сарасвати, забыв на минуту о приличиях, подскочила и, едва осмотрев госпожу, выдала: — Боже, ты бледна как бумага! И всё из-за какого-то чая?! Я заставлю этого Раджа пожалеть. Я раскрою все его тайны так, что он сам не проснётся от спокойного сна — его похоронит собственный позор. Сначала он сломал жизнь Радхе, оставив её с ребёнком и без будущего, а теперь хочет отравить Дивию — он за это заплатит всем, что у него есть: и репутацией, и покоем, а может даже жизнью. Радха крепко села рядом и схватила Дивию за локоть: — Ты уверена, что тебе уже лучше? — Да, Радха, лучше скажи, как ты? Как малышка? — Ты так уверена, что будет девочка. — Радха погладила слегка округлившийся живот. — Все хорошо. Сара, и ты зря наговариваешь на Раджа. Мы еще ни в чем не уверены, может это только вина Амриты? — Ооой, Деви, ну ты посмотри, она его еще и защищает. Задушить бы его. Девушки звонко рассмеялись. — Ты уверена, что не хочешь пока никаких раз разбирательств? Мы можем проследить за Амритой, поговорить. Ты не одна. — Нет, Сара, это привлечет больше подозрений, что мы многое знаем. Лучше пока сделать вид, что ничего не случилось. Дивия рассказала коротко о случившемся и о чаю, и о падении — как могла, ровно, без излишних деталей и сдержанно. Но когда дошло до Амриты и слова «Радж», их лица стали каменными. — Он мог... — пробормотала Радха, глядя в окно, — он мог задумать переворот внутри Дюжины. Если так — то Амрита могла оказаться в роли марионетки или соучастницы. — Или замазать следы, — вмешалась Сарасвати, хохоча сквозь зубы, но в её шутке слышался лёд: — Типа «милая, подавай чай, а я поменяю судьбы». Они долго разбирали возможные мотивы: от жажды власти до страха Раджа за собственное влияние. — Если Радж хочет ослабить Видию, — размышляла Радха, — союз Шармы и Басу становится угрозой. Дивия — связующая нить; её брак с Дораном укрепляет позиции Басу и уменьшает контроль Дубеев. — Значит, Амрита могла отравить тебя, чтобы заставить тебя отказаться от брака? — была резкая мысль Сарасвати. — Или чтобы изобразить, что с тобой «что-то не так», пока они проводят свои тайные манёвры. Дивия слушала и молчала, чувствуя, как в груди нарастает холод — не от болезни, а от понимания, что в игре задействованы лица, которых она считала близкими. — Надо копать дальше, — решительно заявила Радха. — Сперва — кто и как подал тебе чай. Второе — с кем Амрита говорила в последнее время. И третье — где Радж проводил время позавчера. Что вы так смотрите на меня? Не знаю я, где он был. — Интересно, чего Амрита хочет больше всего: Власти, богатства или любви Раджа? — задумалась Сарасвати. — Ну, последнее она точно не получит, она уже у меня. — подмигнула Радха. Сарасвати, не удержавшись, вдруг хохотнула и нашептала: — Кстати, насчет любовных дел, Деви, ты бы видела лицо дяди позавчера! Он дрожал, как юла. Дивия вскинула голову. — Что у тебя за история про Дорана? — О, — Сарасвати села поудобнее и принялась рассказывать с театральным размахом. — Вчера, когда ты потеряла сознание, дядя выглядел так... он испугался, честно! Представляешь — мой дядя, без всякой маски. Дивия снова мысленно увидела картину: дрожащую руку Доранa, сжатую челюсть, паническое напряжение в голосе — и это напомнило ей о том, как иначе, нежели в легендах, он может быть уязвим. Эта мысль тревожила и раздражала одновременно: он — грозный, властный, и вместе с тем — человек, который пугается за неё. Её сердце, упрямое и осторожное, вздрагивало от этой странной игры света и тени. — Он выглядел напуганным? — прошептала Дивия. — Да, — подтвердила Сара. — Это было неожиданно. И меня это... тронуло. Она в очередной раз задумалась о Доранe. Мужчина, который может быть одновременно угрозой и щитом; тот, кто пугает и тот, кто спасает. Вес равновесия в её душе колебался слишком часто: она то хотела уйти подальше, то — удержаться. Разговоры вокруг сменялись планами и шутками, но везде звучал один и тот же вопрос: кто стоит за этой попыткой? И какую роль Деви предстоит сыграть в этом. Они решили действовать осторожно: проследить за Амритой, поговорить с теми, кто был рядом, проверить слуг и письма. Радха предложила не раскрывать свои намерения: «Если им известно, что мы что-то знаем, они закроются». Сарасвати же, не теряя своего задорного тона, подмигнула Дивии: — И пока мы расследуем, ты будешь выглядеть так хорошо, чтоб никто не смог усомниться в силе госпожи Шармы. Дивия усмехнулась, и в этом усмешке было и упрямство, и растерянность, и едва заметное тепло. В глубине души она знала: игра стала серьёзной. И в этой игре не уйти ни назад, ни вперёд без ран. Когда гости вышли, Сарасвати задержалась рядом и тихо произнесла, взглянув прямо в глаза Дивии: — Мой дядя вчера испугался за тебя. И это многое значит. Дивия опять вернулась мыслями к нему — к тому, кто мог быть для неё опасностью и опорой одновременно. Эти мысли были сладки и горьки, как специя, которую нельзя смело добавить в суп без риска испортить блюдо. Она села снова за бумаги, но рука её дрогнула. На столе лежал пергамент с планом шахт — и в уголке маленькая заметка, чёрным карандашом: «Проверить: Амрита — встречи? Радж — с кем?» Она сделала пометку и, чувствуя внутреннюю тяжесть и одновременно странную бодрость, тихо произнесла себе: — Игра началась всерьёз. И я не позволю, чтобы меня сделали пешкой.

***

Утро выдалось на удивление светлым — и это раздражало. Дивия с раннего часа была в кабинете: бумаги, счета, отчёты по шахтам — привычная рутина, в которой она находила и укрытие, и смысл. Все эти дни поправки от отравления она посвятила работе и шахтам, которые не ждали. Пальцы машинально чертили пометки, мысли возвращались к прошлым дням: к словам Камала, к взгляду Доранa, к непрошеному жару, когда она, казалось бы, давно умеет держать себя в руках. Дверь приоткрылась — и появился Архат. — Госпожа, — сказал он, низко поклонившись, — господин Басу прибыл. Дивия подняла глаза. — Один? — спросила она, не успев скрыть удивления. — Да, госпожа. Без сопровождения. — Тогда... накройте нам стол на веранде, — произнесла она после короткой паузы. — Пусть принесут чай и прохладное вино. Архат кивнул и исчез, а Дивия, отложив перо, машинально коснулась щёк. В зеркале отражалось лицо — бледное, но живое. Она пошла к гардеробу, выбирая сари — лёгкое, дымчато-серое с золотой каймой, то самое, в котором глаза кажутся темнее. На шею ложится цепочка, рука тянется к серьгам... и вдруг она останавливается. — Глупость, — шепчет она себе. — Он — не гость, которому нужно нравиться. Он — союзник. Временно. Украшения летят обратно в шкатулку, а вместо тонкого аромата жасмина она берёт резкий цитрусовый — тот, что отпугивает комаров и комплименты. «Пусть знает, — думает она, — что я не одна из тех, кого он очаровывает взглядом». Доран уже сидел на веранде, откинувшись на подушки с видом человека, который чувствует себя хозяином в любом доме. Легкий бриз шевелил занавеси, солнечные пятна ложились на стол, и всё в нём — от безупречно выглаженного сюртука до чуть ленивой улыбки — раздражало её своей уверенностью. — Госпожа Шарма, — произнёс он, поднимаясь и делая легкий поклон. — Рад видеть, что вы снова на ногах. — Не благодаря чаю, — холодно ответила она, садясь напротив. Он усмехнулся. — Лекарь сказал, вы чудом избежали серьёзных последствий. Я, признаться, не люблю, когда женщины падают в обморок у меня на руках. Портит репутацию. — Ваша репутация, господин Басу, создана для того, чтобы её портить. — Ах, и всё же вы ею занимаетесь, — парировал он мягко. — Значит, не так уж она вам безразлична. — Я не просила вашей помощи. — Я знаю. Именно поэтому было так интересно вам помочь. Она закатила глаза, но уголок губ дрогнул. — Если вы пришли флиртовать, то зря беспокоились. Я сегодня работаю. — Я пришёл обсудить дела. И немного убедиться, что вы не собираетесь снова падать в обморок от моих слов. Она усмехнулась, налив себе вина. — Вам льстит думать, что вы производите такой эффект. — Льстит, да, — признался он, глядя прямо в глаза. — Но в тот вечер я испугался. Она поставила бокал чуть резче, чем следовало. — Испугались? Вы? — Конечно. Женщина, которая не боится никого, вдруг теряет сознание. Вы понимаете, как это пугает мужчину, который привык держать всё под контролем? Он говорил спокойно, но в голосе проскользнула та самая нота — настоящая, не сыгранная. Дивия почувствовала, как внутри кольнуло что-то опасно тёплое. Чтобы скрыть это, она поддела его, как шпагой: — Значит, вы всё же волнуетесь за меня? Как трогательно. — Не льстите себе, — отозвался он лениво. — Я просто не люблю, когда кто-то рушит мои планы без предупреждения. — Мои извинения, что не согласовала своё отравление с вами заранее, — сухо ответила она. Он рассмеялся — низко, искренне. — Вот видите. Опасная и остроумная. Пожалуй, я начинаю понимать, почему вас так трудно терпеть. — А вы попробуйте не терпеть, — бросила она. — Никто не держит. — Ошибаетесь. Держит — договор, госпожа Шарма. И кое-что ещё. Он встал. Дивия напряглась. — Только попробуйте снова… — начала она, — если вы решите, что можете меня поцеловать, я вас ударю. — Вы ошибаетесь, драгоценная госпожа, это вы тогда меня поцеловали, если помните, — произнёс он с невинным выражением лица. — Ничего подобного! Это... это был импульс. Ошибка. — Ошибка, — повторил он, подходя ближе и присаживаясь перед ней на корточки, — самая красивая из всех, что мне доводилось видеть. Она отпрянула, но он не касался. Просто смотрел. Так близко, что дыхание стало неровным. Так внимательно, что казалось — он видит всё, даже то, что она сама пыталась забыть. — Скажите, — тихо произнёс он, — вы действительно думаете, что Видия отдала вас мне только потому, что это выгодно? Или чтобы спасти вас от лорда де Клера? Дивия сжала пальцы на коленях. — А разве не так? Доран медленно покачал головой, взгляд стал мягче, почти задумчив. — Нет. Это всё — просто обстоятельства. Удобные, конечно. Но не они решали. — Тогда кто же? Он улыбнулся — едва, но с тем внутренним жаром, от которого по коже пробежал холодок. — Я, Дивия. — Голос стал ниже, почти шепотом. — Это я хотел этого брака. Не Видия. Не Камал. Я. Тишина после этих слов была такой плотной, что слышно было, как капает вино из бокала на стол. Она не могла отвести взгляд. Всё, что казалось игрой, вдруг стало чем-то иным — опасно реальным. — Вы... — выдохнула она. — Почему? Он встал, глядя на неё сверху вниз, с улыбкой, в которой было слишком много правды. — Потому что, — сказал он тихо, — вы та женщина, которая способна разрушить меня. И я предпочитаю держать разрушение под рукой.