Глава 13. Там, где кончается страх — и начинается мы.

Гулкий треск выстрела разорвал воздух, как крик рассерженного бога. Мир на секунду застыл — птицы вспорхнули с деревьев, в храме оборвалась музыка, крики гостей слились в один шум. Дым повис над двором, пахло гарью и железом. Дивия стояла в шоке — не сразу поняла, что произошло. А потом почувствовала тяжесть — кто-то навалился на неё, закрывая собой. — Амрита?! — выдохнула она, видя кровь на ладони. Амрита, осевшая на колени, держалась за плечо, где алая полоса быстро темнела под тканью. Её дыхание было частым, но она улыбнулась — бледно, слабо. И полностью свалилась на землю, но Дивия успела подхватить ее и мягко опустить на свои колени. — Глупая... — прошептала она, — ты ведь... должна жить, Деви... — Тише! Не говори! — Деви подхватила её под руки, не давая упасть. — Дыши, слышишь? Амрита, смотри на меня! Всё вокруг превратилось в хаос. Крики, звон оружия, толпа, бегущие слуги. Доран заметив, что в Дивию не попали, сорвался с места. Он будто сам стал воплощением гнева — лицо каменное, глаза тёмные, как раскалённый металл. Доран, как хищник, кинулся на Анила. Его удар сшиб предателя с ног. Он схватил его, рванул за ворот и буквально впечатал в землю. Потом ещё — и ещё. Каждый удар звучал, как гром. — Ты посмел! — сорвалось у него. — Посмел поднять руку на неё?! На мою жену?! Голос срывался, переходя в рык. Анил пытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь сдавленный стон — дыхание перехватило от удара и страха. — Ты хотел крови? — гремел Доран, ударяя кулаком. — Так смотри на свое лицо! Смотри! Это будет твоя кровь, трус! Он прижал Анила к земле, глядя прямо в глаза. — За каждый её вздох, за каждый её страх — ты ответишь. Я не дам тебе умереть быстро, понял? Видия, бросившись к ним, попыталась остановить брата: — Доран! Довольно! Ты убьешь его. Но тот не слышал. Его трясло — не от злости уже, а от того, что он почти потерял её. Он тяжело дышал, пальцы дрожали, но он продолжал избивать Анила. — За то, что посмел поднять руку на мою жену! — рявкнул он, почти срывая голос. — За то, что посмел попробовать навредить ей! Анил, захлёбываясь кровью, попытался подняться, но получил удар снова — в лицо, в грудь, в живот. — Она… она не заслуживает твоей защиты… — Замолчи! — рявкнул Доран, и даже охранники инстинктивно отшатнулись. Лишь вмешательство Раджа и Архата остановило Дорана. Голос Видии прорезал этот шторм: — Живым его! Довольно! Мы должны знать, кто ещё за ним стоял. И лишь тогда Доран, будто очнувшись, резко отпустил Анила, отступил на шаг, сжимая кулаки до белизны, с которых стекала кровь Анила. Двое охранников подняли Анила, волоча его прочь. Тот хрипел, плевался кровью, но всё ещё ухмылялся, и эта ухмылка сделала сцену ещё более мерзкой. А Доран стоял, весь в тени факелов, с бешеным дыханием, — тот, кто был готов на всё ради одной женщины. Словно скала, покрытая пеплом. Вены на руках вздулись, взгляд ещё горел бешеным светом. Он тяжело дышал, будто каждое вдыхание давалось сквозь гнев, боль и сдержанную силу. Дивия сидела в нескольких шагах, всё ещё держа на руках Амриту, и вдруг — посмотрела на него. Впервые она увидела в нём не просто мужчину, не защитника, не любимого, а нечто большее — стихию. В его лице, в каждом движении, в этой звериной сдержанности было что-то такое, что заставляло сердце Дивии биться чаще не только от любви, но и от страха. Страха потерять его. Страха перед тем, на что он способен ради неё. — Доран... — позвала она тихо, и её голос дрожал, как пламя свечи на ветру. Он поднял взгляд. И в один миг из палача он снова превратился в человека — того самого, что смотрел на неё во время танца, во время клятв. Гнев в глазах сменился тревогой, болью и… нежностью. Камал в это время упал на колени рядом с Амритой. Дивия сжимала ее рану, которая сильно кровоточила. — Сестра! — его голос дрожал. — Приведите лекаря, живо! — Камал... — тихо прошептала Рай, глядя на него слабо, — я… просто не могла позволить, чтобы она… Он сжал её ладонь. — Тише, не говори. Всё будет хорошо. — Почему… — еле выговорила Деви, всё ещё держа Амриту за руку, — почему ты… закрыла меня? Зачем? Ты ведь… Амрита едва улыбнулась, глаза у неё уже затуманились болью. — Потому что... не всё... всегда так, как кажется... — Лекаря! — закричала Видия. — Быстрее! Пока стражники увозили обезумевшего Анила, к Амрите подбежал пожилой лекарь с сумкой, а Камал помогал осторожно поднять ее. — Радж, помоги, — скомандовал он. Радж кивнул, подхватил Амриту с другой стороны, и они унесли её, сопровождаемые охраной и встревоженными женщинами. Деви осталась стоять посреди двора, не понимая, что произошло. В голове гудело. Сара подбежала, схватила её за руки. — Деви, ты как? Всё, всё уже закончилось, слышишь? Она жива. Только плечо задело. — Она закрыла меня собой… — прошептала Деви, не веря. — Я думала… она меня ненавидит. Сара качнула головой. — Мы все иногда путаемся. Не думай об этом сейчас. В этот момент Доран, расталкивая охранников, подбежал к Деви и обнял её так крепко, что она едва смогла вдохнуть. — Ты… — он выдохнул, почти шепча в её волосы. — Ты сумасшедшая! Почему побежала ко мне? Ты хоть понимаешь, что могла погибнуть?! — Я… не думала… — тихо сказала она, дрожа. — Конечно, не думала! — он сжал её крепче. — Ты не думаешь, ты чувствуешь. И доводишь меня до безумия. Она закрыла глаза и просто прижалась к нему. — Ты цела? — хрипло спросил он. — Да, — шепнула она. — Но… ты… ты был… Он горько усмехнулся, не давая ей договорить. — Был тем, кем ты, возможно, не хотела бы меня видеть. — Я видела, — прошептала она, — но я не боюсь тебя. Сара тихо отвернулась, чтобы скрыть улыбку — даже сейчас, после крови и криков, между ними горело нечто живое. Дивия посмотрела на него снизу вверх. Он был по-прежнему в пламени — губы сжаты, глаза потемнели, и даже воздух вокруг будто звенел от его силы. Но эта сила была не страшной — она была живой, человеческой. — Теперь ты знаешь, — произнёс он низко, почти шёпотом, — почему меня называли палачом. Он горько усмехнулся, взгляд потух, и голос стал хриплым, надломленным: — Я видел смерть ближе, чем жизнь. Мне приходилось быть зверем, чтобы выжить. Чтобы защищать тех, кто не мог защитить себя. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни тени притворства — только усталость и правда. — Ради тебя, Дивия, я готов быть кем угодно, — сказал он тихо, и в этой тишине слова прозвучали громче любого крика. — Даже чудовищем. Она дрогнула, вдохнула — и на миг будто всё исчезло: храм, шум гостей, гул голосов. Остались только они двое. — А я… — её голос был тонким, но твёрдым, — я не хочу чудовище. Я хочу тебя. Такого, какой ты есть. Он замер, а потом — улыбнулся. Настояще. Без маски, без игры. Просто устало, по-человечески. Он сжал её руку, наклонился ближе — так, что его лоб почти коснулся её. — Тогда, — прошептал он, — я обещаю. Никто больше не посмеет поднять на тебя руку. Ни один человек. В этот момент подошла Видия. — Лекарь сказал — пуля прошла навылет, — твёрдо объявила она. — Жизни Амриты ничто не угрожает. Но ей нужен покой. Толпа облегчённо вздохнула. Видия повернулась к гостям: — Торжество окончено. Всем спасибо за присутствие. Пусть ночь принесёт покой. Музыка стихла окончательно. Факелы гасли один за другим. Господин Басу дал последние указания всем. И наклонился к Деви. — Пора, — мягко сказал он, — всё закончилось. Он взял её за руку, и, ведя прочь от двора, добавил: — С Амритой всё будет хорошо. Плечо — не страшно. А с Анилом… я потом с ним разберусь. — Доран… — тихо сказала она, оглядываясь на место, где всё случилось. — Если бы не она… — Не думай об этом, — прервал он. — Сегодня ты жива. И это главное. Этот день всё равно будет нашим. Он крепко сжал её пальцы и повёл к выходу из храма, мимо потухших лампад и догорающих лепестков жасмина. Свадьба, словно сама жизнь, закончилась не музыкой — а выстрелом, спасением и осознанием того, что счастье, как и любовь, иногда приходит через боль.

***

Карета скрипнула у ворот. Тёплая ночь уже обнимала Калькутту, улицы гудели тихими голосами. Доран и Дивия сидели рядом — усталые, но живые. Он держал её за руку, и впервые за весь день в этом касании не было ни тревоги, ни напряжения — только мягкое, тихое облегчение. — Ты всё ещё дрожишь, — сказал он, глядя на неё сбоку. — Это не от страха, — ответила она, облокотившись на его плечо. — Просто… не верится, что всё закончилось. — Закончилось? — Доран усмехнулся коротко. — Нет, дорогая. Это только начало. — Свадьба, покушение, допрос… прекрасное начало, господин Басу. Он улыбнулся чуть криво: — Привыкай, госпожа Шарма-Басу. Со мной редко бывает скучно. Она закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Всё равно я рада, что ты рядом, — тихо сказала она. — А я — что ты цела, — ответил он. — Ещё немного — и этот безумец лишил бы меня всего. Дивия опустила взгляд, глядя на переплетённые пальцы. — Амрита… — прошептала она. — Она спасла меня. Я всё никак не пойму — почему. — Возможно, не всё так просто, как кажется, — задумчиво ответил Доран. — Но сегодня не время гадать. Сегодня ты — живая. И ты моя жена. Всё остальное подождёт. Он чуть повернул к ней лицо, и она впервые за долгое время улыбнулась — по-настоящему, без тени страха. Во дворе уже ждали — будто весь дом чувствовало беду заранее. Как только колёса кареты остановились, ворота распахнулись. Вышли слуги, держа в руках лампы и подносы с благовониями, чтобы по обычаю встретить молодых. Но когда двери открылись и все увидели Деви и Дорана, залитых кровью и пылью, ритуальные слова застыли у всех на губах. Первой к ним подбежала Айшвария — без шали, с растрёпанными волосами. — Госпожа! О, богиня! — её голос дрожал. — Что с вами?! Вы ранена? Дивия вздрогнула от громкости ее голоса, но покачала головой: — Нет, нет, Айшвария, всё в порядке… это не моя кровь. Айшвария схватила её за лицо, будто хотела убедиться лично: — Вы бледная, как полотно! Я думала… — её голос сорвался. — Всё кончено, — тихо ответила Дивия, с трудом улыбнувшись. — Всё позади. Доран в это время помог Архату, потом положил руку ей на плечо: — Не паникуй, Айшвария. Мы оба целы. Просто выдался слишком насыщенный день. — Слишком насыщенный?… — вспыхнула она. — Господин, да на вас кровь! На вашей жене кровь! Вы оба… Архат вмешался мягко, но решительно: — Госпожа Айшвария, все под контролем. Госпожа и господин устали. Нужно воды, чистую одежду. Слуги мгновенно кинулись исполнять приказы, кто-то побежал за подносами, кто-то за тазами с тёплой водой и лепестками жасмина. Айшвария всё не могла оторваться от Дивии — осматривала, поправляла ей сари, шептала: — Слава богам, что ты вернулась, дитя… слава богам. Дивия наконец подняла взгляд и поймала отражение в большом зеркале у лестницы: смятая, в алом, с пятнами крови, сари, рядом — Доран, мрачный, сосредоточенный, с разбитой губой. И всё равно — они оба выглядели величественно и счастливо. Как будто сама судьба закалила их в одном пламени. — Знаешь, — сказала она, тихо усмехаясь, — я думала, свадьба — это цветы, музыка и сладости. Доран склонился к ней ближе, шепнув: — Иногда — и кровь. Особенно если невеста — ты. Она чуть толкнула его локтем: — Жуткий у тебя способ делать комплименты. — Зато искренний. — Он улыбнулся впервые за весь день. — Пошли, драгоценная госпожа. Дом ждёт нас. Они пошли по коридору, сквозь мягкий свет ламп, вдыхая запах благовоний и жасмина. С каждым шагом напряжение уходило, растворялось в тихом тепле дома. Айшвария ещё долго шла за ними, прижимая руки к груди, не веря, что всё действительно позади. — Иди в комнату, — сказал он глухо. — Я сейчас приду. Она поднялась по лестнице медленно, будто каждую ступень преодолевала заново. В покоях — теперь уже их общих — горели свечи в серебряных подсвечниках. Лепестки роз, которыми утром устлали пол, теперь казались кровавыми в полумраке. Дивия остановилась перед высоким зеркалом в резной раме. Руки дрожали. Она подняла их к поясу, попыталась развязать шёлковый шнур, но узлы затянулись намертво, пропитавшись кровью. В отражении стояла не невеста, а воительница, только что сошедшая с поля боя: глаза огромные, губы искусаны, а волосы растрёпаны. Шаги за спиной — тихие, но уверенные. Доран вошёл без стука. Закрыл дверь. Медленно подошёл и встал позади неё, так близко, что она ощутила жар его тела сквозь тонкий шёлк, почувствовала его дыхание у самого виска. — Позволь мне, — прошептал он. Пальцы его были тёплыми, уверенными. Он развязал первый узел — медленно, словно смаковал каждое мгновение. Второй. Третий. Сари вздохнуло и начало сползать, обнажая плечи, ключицы, линию спины. — Утром я ещё не знал, что моя жена будет выглядеть так чертовски красиво в чужой крови, — прорычал он ей в кожу. Она почувствовала как весь трепет, который она пыталась скрыть, резко накатил на нее. А внизу начало расплываться тянущее чувство. — Ты вся дрожишь, — сказал он, проводя ладонями по её плечам. — От предвкушения… — слегка улыбнулась Дивия. — Или же, от желания убить кого-то за то, что осмелился испортить мне собственную свадьбу. — Напомни мне никогда не злить тебя, жена. — усмехнулся Доран, вдыхая ее запах. Ткань окончательно соскользнула к ногам. Она осталась в тонкой нижней сорочке цвета слоновой кости. — Испортили мне свадебное сари, — прошептала она. — Я куплю тебе сотню новых, — ответил он, стягивая с себя шервани через голову. — Или ни одного. Мне больше нравится вариант без. Доран обнял её сзади, ладони легли на талию, большие пальцы прошлись по рёбрам. — Ты пахнешь порохом и розами, — прошептал он. — Самое опасное сочетание на свете. — А ты — кровью и сандалом, — ответила она, поворачиваясь в его руках. — Мы теперь пара, достойная легенд. Он наклонился, провёл губами по её виску, скуле, уголку рта, осторожно, будто боялся растворить её в себе. — Деви… — тихо пробормотал он, — ты знаешь, что после всего этого я не смогу терпеть ещё ни минуты? — Ммм… — она прикусила губу, — может, тогда не будем терять ни минуты? Он рассмеялся — коротко, хрипло — и наконец поцеловал по-настоящему. Глубоко, жадно, будто всю ночь или жизнь ждал именно этого. Она ответила так же яростно, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь всем телом. Доран прижал Дивию ещё ближе, так, что её грудь оказалась прижатой к его груди, а её бёдра — прямо над его уже настойчиво твёрдым желанием. Его ладонь скользнула вниз по её спине и остановилась на изгибе талии, пальцы впились в кожу с собственническим удовольствием. — Ты моя жена, Деви, — прорычал он ей в шею, голос низкий, хриплый от только что пережитого. — Наконец-то я могу делать с тобой всё, что хочу… когда хочу… где хочу… и никто, слышишь, никто не посмеет нас остановить. Дивия медленно подняла голову, посмотрела на него снизу вверх, глаза её блеснули опасным золотом в свете догорающих свечей. Улыбка, ленивая и ядовито-сладкая, тронула её губы. — О, мой храбрый господин Басу, — протянула она, проводя ногтем по его нижней губе, чуть царапая. — Ты так уверен, что это ты будешь делать со мной всё, что хочешь? А если я скажу, что теперь я буду главной… каждый раз, когда мне захочется… прямо на столе в зале приёмов, в коридоре во время собраний, в саду под окнами твоей сестры… и ты будешь только молить, чтобы я не останавливалась? Она чуть приподнялась, намеренно провела бёдрами по его твёрдости — медленно, мучительно, один-единственный раз, и прошептала прямо ему в губы: — И ты будешь стоять на коленях и благодарить меня за каждый раз, когда я разрешу дотронуться до меня. Воздух между ними вспыхнул. Доран выдохнул сквозь зубы, глаза его потемнели до черноты, и в следующую секунду он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила — и понёс к ложу. Лепестки роз хрустели под ногами. — Деви, — прорычал он, вдавливая её в матрас всем весом своего тела, — ты только что подписала себе приговор на всю ночь… и, кажется, на всю жизнь. Она притянула его к себе, зубами прикусила мочку уха и выгнулась под ним, пальцы запутались в его волосах. — Тогда исполни его. — Исполню, драгоценная госпожа. —ответил он, целуя её шею, ключицы, спускаясь ниже. Доран навис над ней, глаза горели, как пламя в огне.   Он не поцеловал — он впился в ее губы, что у нее перехватило дыхание. Глубоко, жадно, будто хотел проглотить её целиком. Зубы прикусили нижнюю губу, язык вторгся без спроса, и она ответила тем же: вцепилась ему в волосы, выгнулась, вонзила ногти в плечи так, что на коже выступили тонкие алые ниточки. — Ты будешь молить, — прошептал он ей в рот, — это я тебе обещаю. — Попробуй, — выдохнула она, и в голосе её звенела дерзость. Он не стал тратить время на слова.   Ладони скользнули вниз, нашли её запястья, прижали к простыне над головой одной рукой, вторая уже рвала тонкую сорочку — ткань затрещала, как знамя на ветру. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, соски мгновенно затвердели. Он опустил голову и взял один в рот — не нежно, нет, зубами, языком, до боли и до сладкой дрожи. Дивия выгнулась дугой, выдохнула его имя сквозь стиснутые зубы. — Деви… — выдохнул он, отрываясь от её груди и глядя вверх, прямо в её затуманенные глаза. Голос его стал неожиданно мягким, почти благоговейным. — Ты… самая красивая женщина, которую я видел в жизни. Не только сейчас. Всегда. Даже когда ты злишься, даже когда спишь, даже когда грозишь поставить меня на колени… ты совершенна. Щёки Дивии вспыхнули ярким румянцем. Она вдруг попыталась прикрыться руками, инстинктивно сжала бёдра, отвернула лицо к подушке. Он перехватил её запястья мягко, но твёрдо, вернул руки над головой. — Смотри на меня, — тихо приказал он. — Не закрывайся. Никогда. Не от меня. Я хочу видеть каждую твою мысль, каждую дрожь, всю тебя. Особенно сейчас. Он отпустил её руки, медленно провёл ладонями вниз по бокам, по бёдрам, раздвинул колени шире. Она послушалась: не закрылась, только закусила губу и смотрела на него огромными глазами, в которых смешались стыд, доверие и нетерпение. Доран опустился ниже. Губы коснулись внутренней стороны бедра — сначала нежно, почти невесомо, оставляя дорожку горячих поцелуев. Потом второй ноги. Он поднимался всё выше, пока не достиг самого сокровенного. — Доран… — выдохнула она, пальцы вцепились в простыню. — Тише, — прошептал он ей в кожу. — Просто дыши. Первый поцелуй был осторожным, почти целомудренным — прямо по складке, где она уже была влажной и горячей. Второй — чуть смелее. Третий — он раздвинул её пальцами и провёл языком медленно, от входа до маленького напряжённого бугорка. Дивия задохнулась, бёдра дрогнули, она непроизвольно попыталась сомкнуть ноги, но он удержал их широко раскрытыми. Он начал по-настоящему: язык кружил, нажимал, скользил внутрь и снова возвращался к клитору, то едва касаясь, то посасывая, то вбирая его в рот целиком. Пальцы вошли в неё — сначала один, потом два, медленно, давая привыкнуть, растягивая, готовя. — Какой у тебя красивый го-олос… — сказал он, отрываясь от нее. Она стонала уже без всякого стыда — громко, прерывисто, выгибалась, тянулась к нему, но он не позволял ей кончить. Каждый раз, когда она была на грани — мышцы сжимались, дыхание сбивалось, — он замедлялся, отстранялся, целовал внутреннюю сторону бедра, ждал, пока она не выдохнет с досадой и не посмотрит на него умоляюще. — Доран… пожалуйста… — наконец вырвалось у неё. Он поднял голову, губы блестели, глаза чёрные от желания. — Ещё нет, — хрипло сказал он. — Я хочу войти в тебя, когда ты будешь на самом краю. Чтобы ты почувствовала меня целиком. Чтобы запомнила навсегда, кто теперь твой мужчина. Увидев, что она не в силах больше ждать, он поднялся выше, освободив себя от нижней одежды, навис над ней, ладонью направил себя к её входу — твёрдый, горячий, готовый. — Смотри на меня, Деви, — прошептал он. — И не закрывай глаза. Он замер у самого входа, едва касаясь её, чувствуя, как она дрожит от предвкушения и страха одновременно. Его ладонь легла ей на щёку, большой палец провёл по нижней губе. — Дыши, моя драгоценная, — прошептал он, голос низкий, как далёкий гром. — Я с тобой. Она кивнула, глаза огромные, влажные, и он медленно, мучительно медленно начал входить. Сначала только головкой — она ахнула, напряглась, пальцы вцепились ему в предплечья. Он остановился, дал ей привыкнуть к ощущению чужого, горячего, живого внутри себя. Потом ещё немного — и наткнулся на тонкую преграду. Она вздрогнула, закусила губу до крови. — Смотри на меня, — приказал он снова, хрипло, почти умоляюще. Она посмотрела. И он вошёл глубже — одним плавным, но неумолимым движением, разрывая эту последнюю завесу между ними. Боль была острой, короткой, как вспышка молнии. Она выдохнула с тихим всхлипом, слёзы выступили на глазах. Доран замер полностью, до самого основания внутри неё, чувствуя, как она сжимает его судорожно, горячо, мокро. — Всё, — прошептал он, целуя её слёзы, щёки, губы. — Ты моя. Теперь навсегда. Он дал ей несколько долгих секунд — просто лежал в ней, тяжёлый, горячий, позволяя её телу принять его, привыкнуть, расслабиться. Ладонью гладил её по волосам, шептал бессмысленные ласковые слова. А потом начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно — выходил почти полностью и возвращался, каждый раз чуть глубже, чуть точнее, пока её всхлипы не сменились тихими стонами наслаждения. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, ловил каждую смену выражения: от боли к удивлению, от удивления к жадности. — Да… вот так… — шептал он, когда она начала подмахивать ему навстречу. — Давай, Деви. Бери всё. И тогда он потерял остатки контроля. Движения стали жёстче, глубже, грубее. Он вдавливал её в матрас всем весом, бёдра хлопали о бёдра, кровать скрипела и стонала под ними. Одна рука впилась ей в бедро, поднимая ногу выше, открывая её шире; вторая сжимала её грудь, пальцы теребили сосок до сладкой боли. Она уже не стонала — кричала, выгибалась, царапала ему спину, оставляя длинные алые полосы. — Сильнее, — выдохнула она, голос сорванный. — Я хочу еще глубже. Он зарычал — дико, по-звериному — и выполнил. Вошёл так глубоко, что она задохнулась, вцепилась зубами ему в плечо, чтобы не закричать на весь дом. Он трахал её безжалостно, яростно, будто хотел впечатать себя в неё навечно, до костей, до самой души. Каждый удар — как печать: моя, моя, моя. Её тело вдруг напряглось, как струна, она замерла на долю секунды — и взорвалась. Оргазм накрыл её волной, такой силы, что она зарыдала, сжимая его внутри судорожно, до боли, до звёзд перед глазами. Он последовал за ней почти сразу — с хриплым рыком вдавился до конца, изливаясь в неё горячо, долго, до последней капли, пока не обессилел и не рухнул рядом, всё ещё внутри, не желая выходить. Они лежали, дрожа, потные, переплетённые. Его губы нашли её висок, поцеловали нежно — разительно контрастируя с тем, что было секунду назад. — Ты в порядке? — прошептал он, голос дрожал. Она слабо рассмеялась, прижалась лбом к его шее. — Я… я теперь точно твоя жена, — выдохнула она. — Во всех смыслах. Он поцеловал её медленно, глубоко, уже без спешки. — И я твой муж. Во всех смыслах. Дивия лениво провела кончиком ногтя по его животу, рисуя невидимые узоры. — Это всё? — спросила с притворным разочарованием. — Я думала, палач выносливее. Он перехватил её руку, прижал к матрасу. — Подожди пять минут, — выдохнул он, — и я покажу тебе выносливость и заставлю тебя забыть, как говорить. Она только усмехнулась, прищурилась, и в глазах её заплясали чёртики. Прошло ровно четыре. Она уже сидела на нём верхом, колени по обе стороны его бёдер, волосы — чёрная река до пояса. Медленно, мучительно медленно опустилась, принимая его целиком, до самого основания. Губы её приоткрылись в безмолвном «о», глаза не отрывались от его. А он любовался картиной. — Я же говорила… — прошептала она, наклоняясь ближе, пока её грудь не коснулась его груди, — мой ход. И начала двигаться. Не спеша. Сначала едва заметные круговые движения бёдер, будто она просто привыкала к тому, как он заполняет её изнутри. Потом чуть глубже, чуть сильнее, каждый раз поднимаясь почти до конца и опускаясь обратно так, чтобы он чувствовал каждый миллиметр её влажной, горячей тесноты. Доран выдохнул сквозь стиснутые зубы, пальцы впились в её бёдра, оставляя белые следы, которые тут же становились алыми. — Деви… — прорычал он, — ты меня убьёшь. — Ещё нет, — ответила она, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Её язык скользнул по его нижней губе, потом внутрь, медленно, в том же ритме, в каком она двигалась на нём. — Я только начала. Она выпрямилась, откинула волосы назад, грудь гордо поднялась. И ускорилась. Теперь уже не играла, брала его по-настоящему: поднималась высоко, почти отпуская, и падала вниз резко, до удара, до хлюпающего звука, до его хриплого стона. Каждый раз, когда он пытался податься ей навстречу, она прижимала ладонь к его груди: — Лежи. Смотри. Это я тебя беру. Он лежал. И смотрел. Как её бёдра работают, как грудь колышется в такт, как губы приоткрыты, как глаза полуприкрыты от удовольствия. Когда она наклонялась поцеловать его, он ловил сосок зубами, тянул, покусывал, пока она не шипела и не сжималась вокруг него так сильно, что у него темнело в глазах. — Вот так, — шептала она, ускоряясь, — чувствуешь, как мне хорошо? Он уже не отвечал словами. Только рычал, вцепившись в её ягодицы, помогая ей опускаться жёстче, глубже. Её стоны стали громче, прерывистей; она запрокинула голову, волосы упали на спину, и он почувствовал, как она начинает дрожать. — Доран… — выдохнула она, — я сейчас… — Давай, — прорычал он, поднимаясь на локтях, чтобы быть ближе. —Покажи, как ты кончаешь, когда сама берёшь. Она рухнула вперёд, вцепилась ему в плечи, и в этот момент её тело сжало его так сильно, что он едва не кончил вместе с ней. Она задрожала, закричала ему в шею, бёдра дёргались, внутри всё пульсировало, выжимало из него последние капли контроля. Когда она обмякла на нём, тяжело дыша, он перевернул её одним движением, не выходя. — Теперь мой ход, — прошептал он ей в губы, и голос его был тёмным, как безлунная ночь. Доран не дал ей передышки. Едва её тело перестало дрожать от второго оргазма, он подхватил её на руки — легко, словно она была перышком в его стальных объятиях — и понёс через комнату. Лепестки роз липли к телу, свечи мигали, отбрасывая длинные тени на стены. Дивия обвила его шею руками, прижалась губами к его шее, покусывая сладкую кожу, чувствуя, как его пульс бьётся под языком — бешеный, как у хищника перед прыжком. — Куда... — прошептала она хрипло, но он только рыкнул в ответ, прижимая её спиной к прохладному мрамору стены. Холод камня ударил по разгорячённой коже, заставив её вздрогнуть и выгнуться, соски затвердели ещё сильнее от контраста. Доран стоял перед ней, тяжёлый, возбуждённый, член всё ещё твёрдый и мокрый от неё, упирающийся в её живот. — Здесь, — прорычал он, голос низкий, вибрирующий в груди. — Хочу взять тебя у стены, чтобы ты чувствовала себя моей во всём доме. Чтобы каждый раз, проходя мимо, ты вспоминала, как я в тебя вхожу. Его руки скользнули вниз, обхватили её бёдра, подняли одну ногу — легко, уверенно — и закинули на своё плечо. Дивия ахнула, балансируя на одной ноге, но он прижал её к стене всем телом, не давая упасть. Её гибкость — годы тренировок с кинжалом — позволила бедру раскрыться широко, открывая его взору всё: влажные складки, всё ещё пульсирующие от предыдущих оргазмов, капельки их смешанных соков, стекающие по внутренней стороне бедра. — Доран... — выдохнула она, пальцы вцепились в его волосы, тянули ближе. — хочу почувствовать тебя до самого сердца. Он не стал медлить. Ладонь легла на её ягодицу, приподняла чуть выше, и он направил себя — твёрдый, горячий, набухший от желания — прямо к входу. Один толчок — и он вошёл на половину, растягивая её заново, заставляя мышцы сжаться вокруг него в судорожном приветствии. Дивия задохнулась, голова запрокинулась, волосы рассыпались по мрамору, как чёрный шёлк. — Ты... — прошептал он, выходя почти полностью и возвращаясь глубже, — ты создана для меня. Только для меня. Второй толчок — и он вошёл до конца, так глубоко, что она почувствовала его в самой глубине, у самой души. Её тело сжалось вокруг него, приветствуя, принимая, требуя. Слёзы выступили на глазах — не от боли, а от переполняющего чувства. Дивия задохнулась по-настоящему, воздух вырвался из лёгких с хриплым стоном, глаза расширились. Её нога на его плече дрожала, бедро горело от растяжки, но это только разжигало огонь — она была открыта ему полностью, уязвимая, как никогда, и это сводило с ума. — Да... вот так... — простонала она, ногти впились в его спину, оставляя новые борозды поверх старых. — не жалей... Доран зарычал — дико, первобытно — и начал двигаться — не жёстко, но глубоко, ритмично, каждый толчок как клятва. Стена холодила спину, его тело горело спереди, и этот контраст сводил с ума. Его рука скользнула между ними, большой палец нашёл клитор — нежно, но уверенно — и начал кружить, в такт движениям. Его бёдра хлопали о её, звук влажный, непристойный, эхом отдавался в комнате. — Смотри на меня, Деви, — приказал он хрипло, глаза его горели чёрным пламенем. Она посмотрела — сквозь удовольствие. В его глазах было всё: любовь, желание, благоговение. Движения стали хаотичными, яростными: он вдавливал её в стену, входил под углом, который задевал каждую чувствительную точку внутри, заставляя её кричать. Её стоны перешли в всхлипы, тело дрожало, мышцы сжимались вокруг него всё сильнее, выжимая, требуя. — Доран... я... близко... — выдохнула она, прижимаясь лбом к его плечу, зубы впились в кожу, чтобы не закричать на весь дворец. Оргазм накрыл её как цунами — внезапно, разрушительно. Тело сжалось в спазме, внутри всё запульсировало, сжимая его так сильно, что он едва не кончил. Волны удовольствия прокатывались по ней, ноги подкосились, но он держал её, не давая упасть, продолжая толкаться сквозь её судороги. — Ещё... — прошептала она слабо, когда первая волна спала, но он уже был на грани. — Ты... сводишь меня с ума, — выдохнул он, голос сорванный. Дивия слабо усмехнулась, пальцы лениво гладили его спину. — Это только третья волна, муж. А ночь длинная... и я ещё не насытилась. Он рассмеялся — хрипло, счастливо — и поцеловал её снова. Они не дошли до кровати. Прямо на полу, среди разодранных простыней, усыпанных лепестками, Доран опустился на спину. Дивия скользнула вниз по его телу, как тень по лунному свету, и повернулась спиной. Она оседлала его лицом к его ногам. Медленно, почти торжественно, опустилась — и он вошёл в неё сзади, глубже, чем когда-либо. Доран выдохнул сквозь стиснутые зубы; её спина изогнулась дугой, волосы упали вперёд, обнажив шею, ключицы, линию позвоночника — тонкую, как лезвие. — Деви… — голос его был хриплым, почти благоговейным. — Ты… сзади…идеальная. Она не ответила словами. Только начала двигаться. Не спеша. Сначала — едва заметные круговые движения бёдер, будто она прислушивалась к тому, как он пульсирует внутри. Потом — глубже, сильнее, поднимаясь почти до конца и опускаясь обратно так, чтобы он чувствовал каждый миллиметр её тепла, каждый спазм, каждое биение. Доран рычал. Не от боли. От того, как она выглядит: ягодицы, округлые, влажные от них обоих; спина, изогнутая, как лук; волосы, чёрные, тяжёлые. Он видел, как он входит в неё — медленно, глубоко, до самого основания, — и это было красивее любого заката. Он выдохнул, ладони легли ей на бёдра, не для того, чтобы вести, а чтобы чувствовать. Дивия наклонилась вперёд, оперлась ладонями о его голени. Угол изменился — он вошёл ещё глубже, и она ахнула, замерла на мгновение, привыкая. Потом продолжила. Быстрее. Жёстче. Как будто танцевала на нём. — Доран… — прошептала она, голос дрожал. — Я чувствую тебя… везде. Он не выдержал. Подался навстречу, но не перехватил ритм — просто отдал себя. Ладони скользнули вверх, по её спине, по бокам, обхватили грудь сзади, пальцы нашли соски, сжали — нежно, но точно. Она выгнулась, прижалась спиной к его груди, не поворачиваясь, и он поцеловал её между лопаток, там, где билось сердце. Она ускорилась. Не ради себя. Ради него. Чтобы он почувствовал, как она сжимает его внутри — медленно, потом резко, потом снова медленно. Чтобы он запомнил, как она берёт его целиком, до самого основания, и отпускает, и берёт снова. Чтобы он рычал её имя, как молитву. — Деви… — выдохнул он, и в голосе было всё: любовь, страх, благоговение, желание. — Да, Доран… — прошептала она, не поворачиваясь, только сжала его сильнее. С хриплым стоном он вдавился вверх, изливаясь в неё — долго, глубоко, до последней капли. Она не остановилась. Продолжала двигаться, выжимая из него всё, пока она не задрожала, пока не обмякла на нем. Потом она медленно поднялась, повернулась, легла на него грудью к груди. Её губы нашли его. Поцелуй был тихим. Глубоким. Без слов. Светало. За резными ставнями прокрадывался первый, ещё робкий луч — серо-розовый. В комнате пахло воском, розами, их страстью и чем-то неуловимо новым: запахом «мы». Они лежали лицом к лицу на смятых простынях, которые давно перестали быть ровными. Доран провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, будто проверял, настоящая ли. Она приоткрыла рот, поймала палец зубами, не укусила — просто удержала. Глаза в глаза. Ни слова. Он вошёл в неё. Не как в предыдущие разы. Без спешки. Без силы. Как будто возвращался в место, которое знал наизусть, но всё равно боялся потерять. Она приняла его — тепло, мокро, с тихим вздохом, который он поймал губами. Ноги её обвили его талию — не крепко, не для контроля. Просто чтобы не осталось ни воздуха между ними. Чтобы он чувствовал, как её сердце бьётся у самого его сердца. — Я люблю тебя, — сказал он. Не как признание. Как факт. Как «ты дышишь». Как «я жив». Голос его дрожал — не от усталости. От того, что впервые за всю жизнь он сказал это вслух, и мир не рухнул. Наоборот — стал шире. Дивия не ответила. Сначала сжала его внутри — медленно, до дрожи в его позвоночнике, до того, как его глаза расширились от неожиданности. Потом прижала ладонь к его щеке. Пальцы её дрожали. Она чувствовала, как он пульсирует внутри — не только телом, но и чем-то большим. Как будто он отдал ей не семя, а душу. — Я знаю, — прошептала она. И в этот момент её глаза наполнились слезами — не от боли, не от счастья. От того, что она наконец-то позволила себе поверить. Что он не уйдёт. Что это не сон. Что она достойна. Он поцеловал её — каждый вздох. Когда она вдыхала — он замирал, чувствуя, как её тело расширяется, принимая его глубже. Когда выдыхала — двигался, отзываясь на её тепло. Его язык скользил по её губам — не требуя, не беря. Просто пробуя. Как будто впервые. Её пальцы запутались в его волосах у виска. Не тянули. Гладили. Она чувствовала, как его сердце бьётся у её ладони — быстро, но ровно. Как будто он боялся, что если замедлится — она исчезнет. Они кончили вместе. Она задрожала первой — с кончиков пальцев ног до макушки, и он почувствовал, как её тепло обволакивает его, выжимает, принимает. Он излился в неё — не толчками. А волной. Тёплой. Бесконечной. И в этот момент он понял: это не конец. Это начало. Доран лежал на спине, одной рукой обнимая Дивию так крепко, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Его дыхание стало глубоким, ровным. Губы чуть тронула усталая улыбка — редкая, почти неуловимая. Та самая, которую никто в мире не видел, кроме неё. Дивия лежала на его груди, слушая, как под её ладонью бьётся его сердце — тяжёлое, сильное, надёжное… такое, каким она всегда себе его и представляла, даже когда притворялась, что не замечает. — Пять раз, — прошептала она сонно. — Неплохое начало семейной жизни. — Это только первая ночь, — ответил он, целуя её в висок. — У нас впереди ещё тысячи. И это хорошо. Потому что мне всегда будет мало. Она улыбнулась, прижалась ближе. — Тогда я требую стол в приемном зале, сад в резиденции Басу… — пробормотала уже засыпая. — Как я и обещала. Он рассмеялся тихо, обнял крепче. — Всё, что пожелаешь, моя драгоценная. Она уткнулась в его шею, его рука бессознательно крепче обняла её. И так, переплетённые телами, дыханием, теплом и новым, пугающим, но невероятным чувством… Они уснули — счастливые, спокойные, будто мир наконец позволил им выдохнуть. Впервые в жизни — как муж и жена, и впервые за долгое время — без страха, без расстояния, без запретов. Только они. И их тихое, общее, счастливое дыхание.