Глава 20

У ПалПалыча Николаева руки были по локоть в крови. Он поднял взгляд, когда в операционную ворвалась Зименская. Как бы напряженно ни складывались их отношения в последнее время, как бы ни тяготило ее общение с ним, все это разом улетучилось. Сейчас они были профессионалами, сообща исполнявшими свой врачебный долг. — Там еще один на подходе! — крикнул Павел. — Итого четверо. Последнего до сих пор вырезают из машины. Из разреза хлынула кровь. Он схватил с лотка тампон и засунул его в открытую брюшную полость. — Я помогу, — сказала Вера и надорвала стерильную упаковку халата. — Нет, с этим я справлюсь. Ты нужна Кабаеву во второй операционной. И словно в подтверждение его слов за окнами раздался вой сирены кареты скорой помощи. — Этот будет твой, — произнес Николаев. — Дерзай. Вера выбежала к погрузочной платформе встречать носилки с пациентом. Там уже стояли доктор Кабаев и две медсестры, ожидая, пока воющая машина припаркуется к платформе. Кабаев еще не успел открыть дверь кареты, откуда уже слышались крики пострадавшего. Это был молодой человек, руки и плечи которого были сплошь покрыты татуировкой. Он грязно ругался, пока его на носилках вывозили из машины. Вера взглянула на пропитанную кровью простыню, накрывавшую нижнюю часть его туловища, и сразу поняла, почему он так кричит. — Мы закачали в него тонну морфия на месте, — сообщил врач скорой помощи, пока они везли его во вторую операционную. — Но его, похоже, ничего не берет! — Сколько? — спросила Зименская. — Внутривенно сорок — сорок пять миллиграммов. Мы остановились, когда у него стало резко падать давление. — Перекладываем по моей команде! — крикнула медсестра. — Раз, два, три! — Иисус проклятый ХРИСТОС! БОЛЬНО ЖЕ! — во всю мощь заорал пострадавший. — Я знаю, миленький. Я знаю, — залепетала медсестра. — НИ ЧЕРТА ты не знаешь! — Через минуту тебе станет легче. Как тебя зовут, сынок? — Рос… О, Боже, моя нога… Ростик — Ростислав… как дальше? — Рыков! — Есть на что-нибудь аллергия, Ростислав? — наклоняясь к пациенту, спросила сестра. — Да что же это за КОЗЛЫ ЗДЕСЬ СОБРАЛИСЬ! — Что с показаниями? — вмешалась в их диалог Зименская, натягивая перчатки. — Давление сто два на шестьдесят. Пульс сто тридцать. — Десять миллиграммов морфия внутривенно, срочно, — сказал Кабаев. — КОЗЕЛ! ДАЙ МНЕ СТО! Пока медсестры суетились, подвешивая емкости с внутривенными растворами и забирая кровь на анализ, Вера откинула окровавленную простыню, и у нее перехватило дыхание, когда она увидела резиновый жгут, наложенный врачами скорой помощи на конечность, в которой с трудом можно было распознать ногу. — Дайте ему тридцать, — скомандовала она. Нижняя часть правой ноги крепилась на тонких лоскутках кожи. Все остальное представляло собой кровавое месиво, а ступня вообще была развернута назад. Она потрогала пальцы ноги и почувствовала, что они холодные; судя по всему, кровь сюда уже давно не поступала. — Они сказали, что кровь хлестала из артерии, — пояснил врач «скорой». — Полицейский, первым прибывший на место происшествия, наложил жгут. — Этот полицейский спас ему жизнь. — Морфий введен! Зименская направила лампу на рану. — Похоже, повреждены и подколенный нерв, и артерия. Нога осталась без сосудов. — Она посмотрела на Кабаева, и они оба поняли, что им предстоит. — Везем его в операционную, — сказала Вера. — Он достаточно стабилен, чтобы его можно было транспортировать. А здесь место освободится. — Как раз вовремя, — заметил Кабаев, поскольку к больнице приближалась еще одна воющая карета скорой помощи. Он повернулся, чтобы выйти встречать очередного пациента. — Эй. Постой! — Парень схватил Кабаева за руку. — Ты что, не доктор? Болит же, черт возьми! Скажи этим сукам, чтобы сделали что-нибудь! Кабаев искоса взглянул на Зименскую. И сказал: — Будь с ними повежливей, приятель. Эти суки здесь главные. Ампутация всегда была тяжелым выбором для Веры. Если бы ногу можно было спасти, она бы сделала все от нее зависящее. Но, когда спустя полчаса она встала за операционный стол со скальпелем в руке и еще раз посмотрела на остатки правой ноги пациента, выбор стал очевиден. Голень представляла собой сплошное месиво, а большая и малая берцовые кости были раскрошены. Судя по уцелевшей левой ноге, правая была когда-то мускулистой и правильно сформированной, к тому же с хорошим загаром. Ступня — как ни странно, практически не поврежденная, несмотря на ужасающий угол разворота, — сохранила следы от сандалий, а между пальцами остался песок. Ей не нравился этот пациент, его грубые ругательства и оскорбления, которыми он осыпал и ее, и медсестер, но, вонзая скальпель в его плоть, вырезая кожный лоскут и зачищая острые концы поврежденных берцовых костей, она испытывала жалость и грусть. Операционная медсестра убрала со стола ампутированную ногу и обернула ее простыней. Нога, еще недавно ощущавшая тепло песка на пляже, должна была стать пеплом после кремации вместе с другими органами и конечностями, принесенными в жертву ради спасения жизни. Операция вызвала у Веры ощущение депрессии и опустошенности. Когда она, сняв с себя халат и перчатки, вышла наконец из операционной, меньше всего ей хотелось увидеть поджидавшую ее Ирину Алексеевну Павлову. Она подошла к умывальнику, чтобы смыть с рук запах талька и латекса. — Уже полночь, Ирина Алексеевна. Вы вообще когда-нибудь спите? — Наверное, так же, как и вы, — усмехнулась Павлова. — Мне нужно задать вам несколько вопросов. — Я думала, вы больше не занимаетесь этим делом. — Я никогда его не брошу. Кто бы там что ни говорил. Вера вытерла руки и повернулась к Ире. — Вы мне не слишком симпатизируете, не так ли? — Нравитесь вы мне или нет, это сейчас неважно. — Может, я что-то не так сказала? Или сделала? — Послушайте, вы здесь уже закончили на сегодня? — Вы недолюбливаете меня из-за Пастухова, я угадала? Павлова заметно посуровела. — Личная жизнь Петра Викторовича меня не касается. — Но вы ведь не одобряете его выбор. — Он никогда не спрашивал моего мнения. — Ваше мнение написано у вас на лице. Павлова посмотрела на нее с нескрываемой неприязнью. — Когда-то я восхищалась Пастуховым. Я думала, он настоящий. Следователь, который никогда не переходит грань. А выходит, он ничуть не лучше других. Но я никак не могу поверить, что все это с ним произошло из-за женщины. Вера сняла с головы шапочку и бросила ее в корзину. — Он понимает, что совершил ошибку, — сказала она и вышла из операционного отделения в коридор. Павлова последовала за ней. — С каких это пор? — С тех пор как уехал, не сказав ни слова. Я так думаю, что была для него просто временным отступлением от принципов. — А может, это он был для вас отступлением от принципов? Зименская стояла в коридоре, с трудом сдерживая слезы. «Я не знаю. Я не знаю, что и думать». — Вы, похоже, оказались в центре вселенной, вера Георгиевна. К вам приковано все внимание. И Пастухова. И Потрошителя. Вера гневно уставилась на Павлову. — Вы думаете, мне все это нужно? Я никогда не напрашивалась на роль жертвы! — Но все равно так получается, верно? Существует какая-то странная связь между вами и Потрошителем. Я поначалу не разглядела ее. Мне казалось, он убивал предыдущих жертв, воплощая свои больные фантазии. А теперь я уверена, что все это из-за вас. Он как кот, который убивает птичек и несет их к ногам хозяйки, чтобы продемонстрировать свой талант охотника. Те жертвы были дарами, которые должны были произвести впечатление на вас. Вот почему он убил Потоцкую не сразу, а только когда она оказалась в этой больнице под вашей опекой. Прежде всего он хотел, чтобы вы оценили его мастерство. Вы — его навязчивая идея. И я хочу знать, почему. — Но на этот вопрос может ответить только он один. — А у вас нет никаких соображений? — Откуда? Я даже не знаю, кто он. — Он был в вашем доме вместе с Алениковым. Если только под гипнозом вы сказали правду. — В ту ночь я видела только Анатолия. И он единственный… — Она остановилась. — Может быть, не я его навязчивая идея, Ирин. Вы об этом не думали? Может, это Алеников? Павлова нахмурилась, озадаченная таким заявлением. Вера вдруг поняла, что попала в точку. Центром вселенной для Потрошителя была вовсе не она, а Анатолий. Олицетворение божества, учитель, которому он подражал и которого, возможно, стремился превзойти. Он был для него братом по крови, а Зименская его уничтожила. Она подняла взгляд на табло, где высветился вызов, адресованный ей: «Доктор Зименская, в операционную. Доктор Зименская, в операционную». «Господи, оставят меня когда-нибудь в покое?» Она вызвала лифт. — Вера Георгиевна! — Мне некогда отвечать на ваши вопросы. Меня ждут пациенты. — Когда у вас будет время? Двери лифта распахнулись, и Вера зашла в кабину — усталый солдат, возвращающийся на передовую. — Мое дежурство только начинается. * * * Я узнаю их по крови. Я смотрю на ряды пробирок, как смотрят на конфеты в коробке, гадая, какая вкуснее. Наша кровь так же уникальна, как мы сами, а мой наметанный глаз распознает самые разнообразные оттенки красного — от ярко-пурпурного до темно-вишневого. Я знаю, что придает крови цвет — гемоглобин с разной степенью насыщения кислородом. Это всего лишь химия и не более того; правда, такая химия может вызвать шок, навести ужас. Никто не может остаться равнодушным к виду крови. Хотя я и вижу ее каждый день, она не перестает возбуждать меня. Я смотрю на пробирки жадным взором. Они собрались здесь со всей Москвы и её окрестностей, их присылают из врачебных кабинетов и клиник, доставляют из больницы, что находится за соседней дверью. У нас самая большая диагностическая лаборатория в городе. Где бы вы ни оказались в Москве, стоит вам только протянуть руку к игле процедурной сестры, знайте, что ваша кровь найдет дорогу сюда. Ко мне. Я придвигаю к себе первый ряд пробирок. На каждой значится имя пациента, имя врача, дата. Рядом — стопка лабораторных предписаний. Я тянусь к ним, начинаю листать, изучая имена. Дойдя до середины, я останавливаюсь. Передо мной предписание для пациентки Карины Соболевой, двадцати пяти лет, которая проживает по адресу Москва, Лазоревый переулок 12. Белая, не замужем. Все это я узнаю из ее лабораторной формы, где, кстати, указаны и номер ее полиса социального страхования, и место работы, и страховая компания. Врач запросил два анализа крови: на ВИЧ-инфекцию и сифилис. В графе диагноза значится: «Сексуальное насилие». В ряду пробирок я нахожу ту, что содержит кровь Соболевой. Она густая и темно-красная, словно кровь раненого животного. Я держу ее в руках и ощущаю тепло; я вижу ее, чувствую эту женщину по имени Карина. Растоптанную и перепуганную. Ожидающую своего часа. Вдруг я слышу голос и с изумлением поднимаю голову. В лабораторию только что зашла Вера. Зименская. Она стоит так близко, что я могу протянуть руку и дотронуться до нее. Я удивлен ее появлением здесь, тем более в такой час — между темнотой и рассветом. Редко кто из врачей заходит в наш полуподвальный мир, и ее появление повергает меня в состояние крайнего возбуждения. Увидеть ее здесь — все равно что увидеть Персефону в подземном царстве Аида. Мне интересно, что привело ее сюда. Но вот я вижу в ее руке несколько пробирок с золотистой жидкостью, которые она протягивает лаборанту за соседним столом со словами: «Плевральное излияние» — и понимаю, почему она снизошла до нас. Как и многие врачи она не доверяет особо ценные образцы курьерам и лично относит пробирки в здание нашей лаборатории. Я вижу, как она уходит. Она идет мимо моего стола. Плечи ее поникли, и она еле плетется, словно пробирается сквозь топь. Усталость и флуоресцирующий свет придают ее коже нездоровую бледность. Она исчезает за дверью, так и не узнав, что все это время я наблюдал за ней. Я снова смотрю на пробирку с кровью Соболевой, которую все еще держу в руках, и замечаю, что она стала унылой и безжизненной. Добыча, недостойная охотника. Тем более в сравнении с той, что только что прошла мимо. Я до сих пор ощущаю запах Веры. Я захожу в компьютер и набираю имя врача: «В.Г. Зименская». На экране появляется список всех лабораторных анализов, которые она заказала в течение последних суток. Я вижу, что она находится в больнице с десяти вечера. Сейчас половина шестого утра, пятница. Ей предстоит работать еще целый день. А мой рабочий день близится к концу. Когда я выхожу из здания, на часах уже семь утра, и солнце брызжет мне в глаза. С утра уже жарко. Я иду к подземному паркингу, спускаюсь на лифте на пятый уровень и бреду вдоль рядов машин к месту номер 541, где стоит ее автомобиль. Это лимонно-желтый «Мерседес», модель нынешнего года. Она содержит его в идеальной чистоте. Я достаю из кармана брелок с ключами, который храню вот уже две недели, и вставляю один из ключей в замок багажника. Крышка багажника открывается. Я заглядываю внутрь и замечаю рычаг открывания изнутри — великолепная мера предосторожности для маленьких детей, которые могут случайно залезть в багажник. По пандусу ползет чья-то машина. Я быстро закрываю багажник «Мерседеса» и ухожу. Десять кровавых лет шла Троянская война. Девственная кровь Ифигении, пролившаяся на алтарь в Авлиде, помогла греческим судам выйти в море и двинуться на Трою, но их ожидала нескорая победа, ибо боги на Олимпе разделились. На стороне Трои оказались Афродита и Арес, Аполлон и Артемида. На стороне греков стояли Гера, Афина и Посейдон. Победа улыбалась то одной стороне, то другой, как меняет свое направление ветер. Герои убивали героев, погибали сами, и, как говорит поэт Вергилий, земля была залита потоками крови. В конце концов не сила, а хитрость поставила Трою на колени. На рассвете последнего дня осады ее воины пробудились от вида огромного деревянного коня, оказавшегося у ворот города. Когда я думаю о Троянском коне, меня всегда поражает тупость троянских воинов. Неужели, вкатывая этого бегемота в город, они не могли додуматься до того, что там прячется вражеское войско? Зачем вообще они затащили его за ворота? Зачем всю ночь пировали, преждевременно празднуя победу? Мне нравится думать, что я бы никогда не допустил подобной глупости. Возможно, это неприступные стены Трои ввергли их в состояние самоуспокоенности. Раз ворота закрыты, а баррикады надежны, как может прорваться враг? Он стоит там, за стенами. И никому не приходит в голову, что враг, возможно, уже внутри. Совсем рядом. Я размышляю о деревянном коне, размешивая сахар и сливки в кофе. Потом берусь за телефон. — Отделение хирургии, администратор Полина, — отвечает секретарь. — Могу я сегодня днем прийти на прием к доктору Зименской? — спрашиваю я. — У вас экстренный случай? — Не совсем. У меня какая-то мягкая шишка на спине. Она не болит, но я бы хотел, чтобы врач посмотрела. — Я могу записать вас на прием через две недели. — А сегодня днем никак нельзя? Я могу прийти в самом конце приема. — Мне очень жаль… как ваше имя? — Тройнов Владимир Евгеньевич. — Владимир Евгеньевич, у Веры Георгиевны все расписано до пяти вечера, а потом она сразу поедет домой. Через две недели — это все, что я могу вам предложить. — Что ж, не беспокойтесь. Я обращусь к другому врачу. Я повесил трубку. Теперь я знаю, что вскоре после пяти она выйдет из больницы. Она будет усталой и наверняка поедет прямо домой. Сейчас девять утра. Для меня сегодня день ожидания, предвкушения. Десять кровавых лет греки осаждали Трою. Десять лет они упорствовали, бросались на стены врага, и удача то улыбалась им, то отворачивалась по воле богов. Я ждал всего два года, чтобы получить свой приз. Достаточно долгий срок.