Глава 21

Секретарь по работе со студентами медицинского университета внешне была вылитая Памела Андерсон — яркая блондинка, с возрастом превратившаяся в знойную спасительницу Малибу. В кабинете Ульяны Благиревой рядом со шкафчиком для студенческой почты уютно расположились и кофейник, и хрустальная вазочка с домашним печеньем — Пастухов вполне мог себе представить, как измученный учебой студент-медик приходит сюда за утешением. Ульяна проработала на этой должности двадцать лет и, поскольку своих детей у нее не было, отдавала всю свою нерастраченную материнскую любовь студентам, которые каждый день являлись в ее кабинет за почтой. Она кормила их печеньем, помогала подыскать комнату, давала советы в делах сердечных и утешала в случае провала на экзаменах. И каждый год в день выпуска она проливала слезы по ста десяти деткам, покидавшим ее навсегда. Все это она рассказывала Петру своим бархатным низким голосом, угощая печеньем и кофе, и он охотно ей верил. — Я поначалу не поверила, когда мне позвонили из полиции Санкт-Петербурга два года назад, — сообщила она, грациозно опустившись в кресло. — Я сказала им, что это, должно быть, ошибка. Я видела Толика каждый день, он приходил сюда, ко мне, за почтой, и это был самый что ни на есть приятный молодой человек. Вежливый, никогда от него слова грубого не услышишь. Знаете, Пётр Викторович, я привыкла смотреть людям в глаза, просто чтобы дать понять, что я их вижу. В глазах Толи я видела хорошего мальчика. «Лишнее свидетельство того, как легко нас обмануть», — подумал Пастухов. — За те десять лет, что Толик учился здесь, вы не припоминаете, были ли у него близкие друзья? — спросил Пётр. — Вы имеете в виду возлюбленных? — Меня больше интересуют его друзья-мужчины. Я говорил с его прежней домохозяйкой здесь, в Петергофе. Она сказала, что к нему иногда заходил молодой человек. Она думала, что он тоже студент-медик. Встав из-за стола, Ульяна подошла к шкафу с документами и достала оттуда компьютерную распечатку. — Вот список курса, на котором учился Анатолий. Всего сто десять студентов, из них половина — мужчины. — У него были близкие друзья среди них? Она бегло просмотрела три страницы списка и покачала головой. — Мне очень жаль. Я просто не могу вспомнить никого, с кем он был особенно близок. — Вы хотите сказать, что у него вообще не было друзей? — Нет, я просто не знаю никого из его друзей. — Могу я посмотреть список? Она протянула ему распечатку. Пастухов просмотрел первую страницу, но, кроме имени Аленикова, ни одно из имен ему не было знакомо. — А вы знаете, где сейчас живут все эти студенты? — Да. Я обновляю их почтовые адреса для рассылки бюллетеня выпускника. — Кто-нибудь из них проживает в Москве или её окрестностях? — Дайте-ка мне проверить. — Она повернулась к компьютеру, и ее пальчики с розовым маникюром весело забегали по клавиатуре. Наивная Ульяна казалась женщиной из другой эпохи, и ему было странно видеть, как она ловко работает с компьютерными файлами. — Вот, есть в Ногинске, Московская область. Это недалеко от Москвы? — Да. — Пастухов придвинулся ближе к монитору, чувствуя нарастающее волнение. — Как его зовут? — Это не он, а она. Людмила Гридина. Чудесная девочка. Она всегда приносила мне огромные пакеты с печеньем. Конечно, это было нечестно с ее стороны, поскольку она знала, что я блюду фигуру, но мне кажется, ей просто нравилось кормить людей. Такая уж натура. — Она была замужем? Был ли у нее парень? — О, у нее потрясающий муж! Я таких великанов больше никогда не встречала! Ростом под два метра и с такой красивой чёрной кожей. — Чёрной? — повторил он. — Да, он из Замбии, тоже учился у нас на врача-терапевта. Хотел уезжать на Родину, но влюбился в нашу Людочку и они уехали вместе, но не в Африку. Такая история красивая. Пастухов вздохнул и вновь обратился к списку. — И вам неизвестен больше никто из однокурсников Аленикова, кто жил бы поблизости от Москвы? — Нет, если смотреть по моему списку. — Ульяна повернулась к нему. — О, похоже, вы разочарованы. — Она произнесла это с такой печалью в голосе, как будто лично была виновата в его неудаче. — Мне сегодня выпадают одни нули, — признался он. — Съешьте конфетку. — Нет, спасибо. — Тоже блюдете фигуру? — Она лукаво посмотрела на него. — Я не сладкоежка. — Тогда вы точно не петербуржец. Он не мог удержаться от смеха. Ульяна с ее широко распахнутыми глазами и мягким голосом просто очаровала его, как наверняка очаровывала всех студентов — и юношей, и девушек, — которые заходили к ней в кабинет. Его взгляд скользнул по стене за ее столом, на которой были развешаны групповые фотографии выпускников. — Это студенты-хирурги? Она обернулась и посмотрела на стену. — Я вменяю в обязанность своему мужу делать фотографии выпускников. Это непросто, собрать их вместе. Как любит говорить мой муж, студенты — как кошки, которые гуляют сами по себе. Но мне хочется иметь такие фотографии, и я заставляю их всех собираться. Разве они не милые? — А где курс Аленикова? — Я покажу вам альбом. Там и имена указаны. — Ульяна встала и подошла к книжному шкафу со стеклянными дверцами. С благоговением она взяла с полки тонкую папку и провела ладонью по обложке, словно смахивая пыль. — Это выпускной курс Толи. Здесь фотографии его сокурсников, и здесь же вы найдете названия клиник, где они проходили интернатуру и ординатуру. — Она на мгновение заколебалась, потом протянула ему альбом. — Это мой единственный экземпляр. Поэтому не могли бы вы посмотреть его здесь, не вынося отсюда? — Я устроюсь вон в том углу, чтобы вам не мешать. И все время буду в поле вашего зрения. Договорились? — О, я вовсе не потому, что не доверяю вам! — А зря, — произнес он и подмигнул ей. Она зарделась словно школьница. Он устроился с альбомом в углу в зоне отдыха, возле кофейника и вазы с печеньем. Плюхнувшись в потертое кресло, Пастухов раскрыл памятный выпускной альбом медицинского институса хирургического курса. Пробил полдень, и вереница студентов-первокурсников в белых халатах потянулась в кабинет проверить поступившую почту. Когда же из этих детей вырастают доктора? Он вряд ли доверил бы свое стареющее тело этим юнцам. Он замечал их любопытные взгляды, слышал шепот Ульяны Благиревой: «Это следователь по расследованию убийств, из Москвы. Да-да, этот неприметный господин в углу». Пётр плотнее вжался в кресло и сосредоточился на фотографиях. Рядом с каждой значились фамилия студента, его родной город и название интернатуры, куда он был приглашен. Дойдя до фотографии Аленикова, он замер. Анатолий смотрел прямо в объектив — улыбающийся молодой человек с честным и открытым взглядом. Это и повергало Пастухова в дрожь: хищники бродили среди добычи, не вызывая подозрений. Рядом с фотографией Анатолия значилось название программы его стажировки. Хирургия, главный медицинский центр, Санкт-Петербург. Ему стало интересно, кто из его однокурсников был направлен на работу в Санкт-Петербург, кто еще проживал в этом городе в то время, когда Алеников вел охоту на женщин. Он пролистал страницы альбома, вглядываясь в названия клиник, и обнаружил, что еще трое студентов-медиков стажировались в пригородах Санкт-Петербурга. Двое из них были женщины, третий — мужчина-азиат. Еще один тупик. Опустошенный, он откинулся на спинку кресла. Альбом раскрылся у него на коленях, и он увидел фотографию декана медицинского факультета, улыбающегося в объектив. Под снимком было напечатано его напутствие выпускникам: «Исцелить мир». «Сегодня 108 замечательных молодых людей дают священную клятву, завершая свое долгое и трудное путешествие в мир знаний… Этой клятве врач, целитель остается верным всю свою жизнь…» Пастухов выпрямился в кресле и начал снова перечитывать послание декана. «Сегодня 108 замечательных молодых людей…» Он поднялся и подошел к столу Ульяны. — Ульяна! — Да, Пётр Викторович? — тут же откликнулась она. — Вы сказали, что на первом курсе Аленикова было сто десять студентов. — Мы принимаем каждый год по сто десять человек. — А вот декан в своей речи упоминает только о ста восьми выпускниках. Что случилось с остальными двумя? Ульяна печально покачала головой. — Я до сих пор не могу забыть, что случилось с той бедной девочкой. — Что за девочка? — Лидочка Хасанова. Она работала в районной поликлинике. Это один из наших факультативных курсов. Я слышала, что дороги там, мягко говоря, ужасные. Так вот, маршрутка-газель вылетела в кювет и перевернулась. — Выходит, это был несчастный случай… — Она сидела на заднем сиденье. Ее не могли эвакуировать в течение десяти часов. — А еще один студент? — спросил Пастухов. — Был еще один, который не дошел до последнего курса. Ульяна опустила глаза, и он догадался, что ей не очень-то хочется говорить на эту тему. — Ульянааа, — протянул Петр, наклонившись над столом так, что его взгляд упёрся в глаза женщины. — Такое бывает довольно часто, — неохотно проговорила она. — Студент вылетает из института. Мы пытаемся помочь ему наверстать программу, но, понимаете, некоторые на самом деле плохо усваивают материал. — Так этот студент… как его имя? — Женя Неклюдов. — Он бросил учебу? — Да, можно и так сказать. — У него были какие-то проблемы? — Ну… — Она огляделась по сторонам, словно пытаясь найти того, кто мог бы прийти ей на помощь, но рядом никого не было. — Наверное, вам лучше поговорить с одним из его преподавателей, доктором Кантом Валентин Леоновичем. Он сможет ответить на все ваши вопросы. — А вы не можете? — Здесь скорее… личные мотивы. Валентин Леонович вам все расскажет. Пастухов взглянул на часы. Он рассчитывал сегодня вечером поехать обратно в Санкт-Петербург, но, видимо, предстояло задержаться. — Где можно найти доктора Канта? — спросил он. — В анатомичке. Еще из коридора он уловил запах формалина. Пётр остановился перед дверью с табличкой АНАТОМИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ, собираясь с духом. Хотя ему и казалось, что он готов к предстоящему испытанию, зайдя в лабораторию, Пастухов опешил от увиденного. Все пространство занимали двадцать восемь столов, расставленных в четыре ряда. На столах лежали трупы в разных стадиях разложения. В отличие от трупов, которые Пётр привык видеть в лаборатории судебно-медицинской патологии, эти выглядели искусственными. Кожа была натянута словно винил, забальзамированные сосуды окрашены в ярко-голубой или красный цвет. Сегодня студенты занимались головой, отделяя лицевые мышцы. С каждым трупом работало четверо студентов, и в лаборатории стоял гул голосов, зачитывающих вслух тексты из учебников, задающих вопросы, предлагающих советы. Если бы не отвратительные экспонаты на столах, студентов вполне можно было бы принять за заводских рабочих, колдующих над механическими узлами. Молоденькая девушка с любопытством взглянула на Пастухова — незнакомца в строгом костюме, который забрел в святая святых. — Вы кого-нибудь ищете? — спросила она, нависая со скальпелем над щекой трупа. — Доктора Канта. — Он в другом конце комнаты. Видите того крупного мужчину с белой бородой? — Да, вижу, спасибо. — Он двинулся между рядов, невольно заглядываясь на каждый труп, мимо которого проходил. На женщину с костлявыми конечностями. На грузного мужчину с обнаженными крупными мышцами бедра. В конце зала группа студентов внимательно слушала верзилу а-ля Дед-Мороз, который демонстрировал ткани лицевого нерва. — Валентин Леонович? — произнес Пастухов. Мужчина оторвал взгляд от трупа, и от Деда Мороза не осталось и следа. У профессора были темные глубокие глаза без тени юмора. — Да? — Я — следователь убойного отдела Пастухов Пётр Викторович. Меня направила к вам Благирева Ульяна. Кант выпрямился, и неожиданно Пастухов оказался перед человеком-горой. В его огромной руке скальпель казался неуместной хрупкой вещицей. Он отложил инструмент и сорвал с рук перчатки. Когда он отвернулся к умывальнику, Петя увидел, что белые волосы Канта схвачены в конский хвост. — Ну, и зачем я вам понадобился? — спросил доктор, протянув руку за бумажным полотенцем. — У меня есть несколько вопросов, касающихся одного студента-первокурсника, который учился у вас одиннадцать лет назад, Неклюдова. Хотя Кант стоял к нему спиной, Пастухов видел, как застыла над раковиной массивная рука профессора. Наконец преподаватель оторвал полотенце и молча вытер руки. — Вы его помните? — спросил Пётр. — Да. — Хорошо помните? — Он был запоминающимся студентом. — Не хотите рассказать поподробнее? — Не так чтобы очень. — Кант скомкал бумажное полотенце и швырнул в мусорную корзину. — Речь идет об уголовном расследовании, Валентин Леонович. Несколько студентов уставились на них во все глаза. Слово «уголовное» явно привлекло их внимание. — Пройдемте в мой кабинет, — сказал профессор. Пастухов последовал за ним в соседнюю комнату. Сквозь стеклянную перегородку хорошо просматривалась лаборатория с ее двадцатью восемью столами. Целая деревня трупов. Кант закрыл дверь и повернулся к нему. — Почему вас интересует Неклюдов? Он что-то натворил? — Ничего, насколько нам известно. Мне просто нужно знать о его взаимоотношениях с Анатолием Алениковым. — Алеников? — фыркнул Кант. — Наш самый знаменитый выпускник. Теперь медицинские институты будут особенно популярны. Как же, учат психопатов правильно кромсать тела. — Вы считали Аленикова сумасшедшим? — Я не уверен в том, что существует психиатрический диагноз для таких людей, как он. — Хорошо, спрошу иначе: какое у вас о нем было мнение? — Я не замечал никаких отклонений. Анатолий казался мне совершенно нормальным. Такое описание каждый раз повергало Пастухова в состояние особой тревоги. — А Неклюдов? — Почему вы спрашиваете про Неклюдова? — Мне нужно знать, были ли они с Алениковым друзьями. Кант задумался. — Не знаю. Я не могу сказать, что делается за стенами этой лаборатории. Меня интересует только то, что происходит здесь. Студенты пытаются впихнуть в свои и без того перегруженные мозги такой объем информации, что не всем удается справиться со стрессом. — Именно это и произошло с Неклюдовым? Поэтому он бросил учебу? Кант повернулся к стеклянной перегородке и уставился на анатомическую лабораторию. — Вы никогда не задумывались, откуда берутся трупы? — Простите? — Откуда они появляются в медицинских институтах? Как получается, что они оказываются на этих столах, со вспоротыми животами? — Я полагаю, некоторые люди завещают свои тела медицинским институтам. — Совершенно верно. Каждый из этих трупов когда-то был человеком, принявшим в высшей степени благородное решение. Они завещали нам свои тела. Вместо того чтобы гнить в каком-нибудь гробу из палисандрового дерева, они решили посвятить свои останки полезному делу. На них учатся новые поколения целителей. Без настоящих трупов это было бы невозможно. Студентам необходимо видеть человеческое тело в трех измерениях, во всех вариациях. Им необходимо исследовать со скальпелем в руке ответвления сонной артерии, лицевые мышцы. Да, чему-то можно научиться и на компьютере, но это совсем не то, что самому надрезать кожу. Извлечь тончайший нерв. Для таких операций необходимо настоящее человеческое тело. Нужны люди, обладающие щедрой душой и благородством, готовые подарить самое дорогое, что у них есть, — свои тела. Я считаю, что люди, чьи трупы лежат на этих столах, уникальны. Я глубоко уважаю их и прививаю такое же отношение своим студентам. В этой комнате не хихикают и не отпускают скабрезные шутки. Ребята с благоговением и почтением относятся к мертвым телам. Когда анатомирование заканчивается, останки кремируются с соблюдением положенного ритуала. — Профессор обернулся и посмотрел на Пастухова. — Так заведено в моей лаборатории. — А какое это имеет отношение к Евгению Неклюдову? — спросил Пётр. — Самое прямое. — Он поэтому ушел из института? — Да. — Он снова отвернулся к окну. Пастухов стоял, уставившись в широкую спину профессора, ожидая, пока тот найдет нужные слова. — Препарирование трупа — длительный процесс, — продолжил Кант. — Не все студенты справляются с заданиями в срок, предусмотренный расписанием. Некоторым нужно дополнительное время, чтобы усвоить сложный материал по анатомии человека. Поэтому я разрешаю им приходить в лабораторию в любое время. У каждого из них есть ключ от этого здания, так что они могут работать здесь даже ночью. Некоторые так и делают. — И Евгений приходил? Последовала пауза. — Да. Жуткое подозрение шевельнулось в голове Пастухова. Кант подошел к шкафу с документами, выдвинул ящик и принялся рыться в ворохе бумаг. — Это было воскресенье. Я уезжал на выходные из города на дачу и намеревался вернуться в воскресенье, чтобы подготовить образец для занятий в понедельник. Знаете, эти дети такие неряхи. Некоторые кромсают трупы так, что работать с ними дальше невозможно. Поэтому я всегда готовлю один хороший экспонат, чтобы продемонстрировать им анатомию тех или иных органов. Мы как раз изучали репродуктивную систему человека, и студенты начали препарировать эти органы. Помню, было поздно, когда я приехал, наверное, за полночь. Я увидел свет в окнах лаборатории и подумал, что какой-то чересчур усердный студент решил обойти сокурсников. Я зашел в здание. Прошел по коридору. Открыл дверь. — И там был Неклюдов, — догадался Пастухов. — Да. — Кант наконец нашел то, что искал в ящике. Он вытащил папку и повернулся к Петру. — Когда я увидел, чем он занимается, я… я был вне себя. Я схватил его за рубашку и швырнул прямо на умывальник. Я не церемонился, признаюсь, но я был настолько зол, что не мог сдерживаться. Мне до сих пор не по себе, когда подумаю об этом. — Он сделал глубокий вдох, но даже сейчас, спустя столько лет, ему было трудно успокоиться. — Закончив орать на него, я приволок его сюда, в этот кабинет. Усадил за стол и заставил написать заявление, что с восьми утра следующего дня он уходит из института. Я не стал требовать от него объяснений, но он должен был уйти, иначе я грозился написать докладную о том, чему стал свидетелем. Разумеется, он согласился. У него просто не было выбора. Да и не могу сказать, чтобы он очень расстроился. Вот это меня больше всего поражало в нем — ему все было нипочем. Он ко всему подходил спокойно и рационально. Таков был Евгений. Очень рационалистичный. Никогда не переживал. Он был словно… — Кант сделал паузу. — …словно робот. — А что вы увидели? Что он делал в лаборатории? Кант протянул Пастухову папку. — Здесь все написано. Я хранил эти записи на случай возможного судебного иска с его стороны. Знаете, сегодня студенты могут запросто подать на вас в суд за что угодно. Если бы когда-нибудь Неклюдов попытался восстановиться в институте, я бы дал ход этим документам. Пастухов взял папку. Она была подписана просто: «Неклюдов». Внутри были три страницы машинописного текста. — Группа Неклюдова была прикреплена к трупу женщины, — сказал Кант. — Они начали препарирование малого таза, чтобы рассмотреть мочевой пузырь и матку. Органы не подлежали извлечению, их просто нужно было обнажить. В тот воскресный вечер Евгений пришел в лабораторию, чтобы завершить работу. Но то, что должно было называться бережным препарированием, превратилось в зверское расчленение. Как будто, взяв в руки скальпель, он полностью потерял контроль над собой. Неклюдов не просто обнажил органы. Он варварски вырезал их из тела. Сначала он отрубил мочевой пузырь и положил его между ног трупа. Потом вырезал матку. Все это он проделал, даже не надевая перчаток, как будто хотел пощупать органы своими руками. В этот момент я и застал его. В одной руке он держал сочащийся орган, а другой рукой… — От отвращения у Канта сорвался голос. То, что не смог произнести Кант, было напечатано на странице, которую как раз читал Пастухов. И он сам закончил фразу: — Он мастурбировал. Профессор прошел к столу и сел в кресло. — Вот почему я не мог допустить, чтобы он получил медицинское образование. Господи, какой же из него получился бы врач? Если он проделывал такое с трупом, что бы он сотворил с живым пациентом? «Я знаю, что. Я видел его работу своими глазами». Пастухов обратился к третьей странице и прочитал заключительный параграф. «Неклюдов Евгений Владимирович согласен добровольно покинуть учебное заведение с 8:00 утра завтрашнего дня. Взамен я обещаю хранить конфиденциальность в том, что касается этого инцидента. В связи с повреждением трупа его партнеры по столу номер 19 будут подключены к другим группам для изучения этой стадии препарирования». Партнеры по лаборатории. Пастухов взглянул на Канта. — Сколько студентов было в группе Неклюдова? — У каждого стола работают по четыре студента. — И кто были трое других? Кант нахмурился. — Я не помню. Это было одиннадцать лет назад. — А вы не храните записи о лабораторных работах? — Нет. — Он сделал паузу. — Но я помню одну девушку из его группы. — Профессор потянулся к компьютеру и вызвал списки своих студентов-первокурсников по годам. На экране появились имена сокурсников Неклюдова. Канту хватило мгновения, чтобы пробежать их глазами, после чего он произнес: — Вот она. Элла Давыдова. Я помню ее. — И чем она вам так запомнилась? — поинтересовался Пётр. — Ну, во-первых, она была просто прелесть. Милашка внешне похожая на Мэрлин Монро. Во-вторых, после того как Неклюдов был отчислен из института, она пришла ко мне узнать, почему он ушел. Мне не хотелось называть ей причину. Тогда она сама спросила, не связано ли это с женщинами. Похоже, Евгений не давал Элле проходу, и она его здорово побаивалась. Нечего и говорить, что она испытала облегчение после его ухода. — Как вы думаете, она может помнить остальных двух коллег по группе? — Не исключено. — Кант снял телефонную трубку и позвонил в секретариат. — Привет, Уля. У тебя случайно нет контактного телефона Эллы Давыдовой? — Он взял ручку, записал номер и повесил трубку. — Она работает в частной клинике, — сказал он, набирая новый номер. — Надеюсь, она должна быть на месте… Алло, Элла? Это голос из твоего прошлого. Доктор Кант… Верно, анатомичка. Какая древность, не правда ли? Пастухов подался вперед, с волнением вслушиваясь в каждое слово. Когда Кант наконец повесил трубку и взглянул на него, Пётр прочитал ответ по его глазам. — Она действительно помнит двух других партнеров по анатомичке, — сказал Кант. — Одна из них была женщина по имени Майя Липатова. А другой… — Алеников? Кант кивнул. — Четвертым в группе был Анатолий Алеников.