VIII. Обида.

Неделя пролетела незаметно. Пришла весточка с отделения специальной связи города. Привезли первый том из четырёх, необходимо было забрать книги самостоятельно. Из-за начала учебного года гонцы и королевская специальная связь были слишком загружены, потому присылали только бумаги. По поместьям и из них рассылались десятки писем: учителя присылали прейскуранты своих услуг, хозяева присылали письма на имя тех, кого хотели нанять. За известных учителей начиналась целая борьба. Их услуги выставлялись на столичные торги, словно они были какой-то реликвией. Кто больше предложит, тот и наймёт его. Кому не везло, рисковали, нанимав преподавателей безызвестных. Из них из сотни дай бог хорошим оказывался один. Обычно становились ими дворяне младших званий, часто недоучки, ни на что не годные, или чудом когда-то пробившиеся в университет люди, не пожелавшие вкалывать, пока светит солнце. Работники связи в это время скучали по старым добрым временам, когда отправить что-либо могли лишь знатные люди. Хоть цена на услуги специальной королевской почтовой связи были весьма высоки, слои среднего достатка могли себе позволить раз в месяц что-то получить или отправить. Мастера Перси снова завалили просьбами. Все присылавшие их прекрасно знали его принципы — наняться только на одну семью и довести до конца каждого ученика, и только после этого принимать новые заявки, но они всё ещё надеялись, а вдруг он уже закончил воспитание, или всё-таки чудом согласится? И на каждое письмо необходимо было писать отказ. Зачем только придумали массовое производство писчей бумаги? Общество, прознав о том, что Зибер начал учительскую карьеру, тоже прислало пару-тройку писем. Наниматься куда-то ещё ему не хотелось, здесь он ради того, что не мог дать ему целый университет. Но из интереса письма он прочитал. Зря. Ему взгрустнулось. Каждое было похоже на другое. Похвала профессору, жалобы на нерадивых детей, которых надо обучить хоть чему-нибудь, за сим и зовут учителя к себе. Их дети то же самое, что и большинство студентов, только место им обеспечат маменька с папенькой. Ничего нового и интересного. От небольшого расстройства непривычно тянуло прикурить. Вектор старался вставать в то самое замеченное им идеальное время, каждый раз испытывая небольшое удовольствие, когда это получалось. В этом году сентябрьский воздух постепенно становился холоднее, чем обычно. Голове было неприятно сыро от приглаженных водой волос. Чтобы было теплее поверх обычных портянок были надеты тёплые шерстяные чулки. Двое холщовых штанов, одетых одни в другие, было очень неудобно заправлять в сапоги. Учителя уже стояли вместе на плацу и что-то обсуждали, постепенно перейдя на весёлый тон. — Альф, а давай попробуешь? — Ну и как ты себе это представляешь? — Да ладно тебе, будет весело и полезно. — Давай, только вместе тогда. — Хе-хе. По рукам. Пошли за Киром сходим и начнём. — Учителя пожали руки и направились в барский дом. — Вектор, посиди пока. Начнём как вернёмся. О чём они говорили? Явно будет что-то интересное, раз вместо упражнений попросили повременить. Ну, отдохнём пока, правда сидеть на прохладной сырой траве или песке занятие не из приятных. Спустя несколько минут Кира снова тащили за шкирку на улицу, на пронизывающий воздух. К счастью для него самого, в этот раз он просто проспал. Точнее, выпил не так много, чтобы можно было учуять последствия. Все встали на плац в одну шеренгу. Едва сдерживающийся от смеха Перси скомандовал: — Ну что, начинаем. Тренер уломал Альфреда попробовать заняться физическими упражнениями, им обоим отчего-то было забавно. Вектор заразился общим задорным настроением, от того и выполнялось всё немного легче и как будто бы быстрее. Учителя, получается, это как друзья, только старше и которых нужно слушаться. Только Кир продолжал быть хмурым и недовольным. Мало того, что заставили, так ещё и веселятся при этом. Да и братец с ними заодно. Брр. Во время передышек между подходами дышалось уже больновато. Дошли до упражнений верхом. Тут роли учителей сменились. Теперь профессор учил элементам «джигитовки» всех остальных. Младший с увлечением осваивал новое, восхищающее его упражнение. Кир стал ещё более недовольным. Опять чему-то учиться. Последнее же упражнение со сбиванием шашкой яблок со столбов удалось почти у всех — Как тебе? — А знаешь, неплохо. Я даже чутка развеялся и не устал. — Это только на первый раз. Ставлю унцию табака, что и недели не продержишься. — Вот так значит? Ставлю кусок хорошего мыла, что продержусь и ещё как. — Отлично, профессор. Ставки сделаны. — Они оба засмеялись. — Ну, до завтра, стало быть. — До завтра. Вектор, пойдём в дом. «Взрослые и такое делают?  Я-то думал, они скучными становятся, а не берут друг друга на слабо. Но так даже лучше.» — думал младший. Профессор пытался придумать, чему же сегодня научить своего подопечного. Прошлые уроки были усвоены. Начавшаяся уборка хлеба поднимала большую пыль и нарушала тишину, при которых в старой мастерской просто невыносимо было работать, да и прохлада на улице давала о себе знать — пальцы при долгой работе начинали замерзать, что было трудно согнуть или разогнуть. На улице работать тем более не получится. Что же делать… — Вектор, твой отец говорил, что вы прошли курс географии, верно? — Верно. — Осталось ли что-нибудь? — Карты, глобус и компас. — Отлично. Проблема решена. Ближайшие пять недель изучаем навигацию и картографию. Взяв инструменты из шкафа, ученик и учитель поднялись в комнату младшего. Они уже успели красиво и по порядку разложить инструменты на столе, как Альфреда сообщением настоятельно позвал пан Планк. Вектор совершенно не понял, чего это учитель отвлёкся от дела и пошёл вниз. Раз велено пока что ничего не трогать, значит не будем. Но всё равно непривычно. Обычно он не бросает начатое. Внизу, вылезший из погреба, уже немного выпивший, сидел Мизерат, который слышал шаги сына и профессора, идущих на этаж. — Вы говорили что-то срочное, пан Планк. У меня занятие, мне нужно продолжать. — Подождёт, пан Зибер. Мне нужно справиться, как у Вектора идут дела в учёбе. — профессору не понравилось подобное отношение к делам, но барин есть барин, ничего не поделаешь. — В целом, всё идёт отлично. Думаю, ближайшее время придётся заниматься в доме, на улице всё сильнее холодает, что исключает тонкую работу руками. — Хорошо, работайте здесь. Кстати, пришёл первый том из четырёх, в двух экземплярах, нужно ехать забирать. Поедете завтра в город? Отлично, а то посыльный вряд ли разбирается в качестве книг. Печать всё-таки экспериментальная, я беспокоюсь. Раз уж едете в город, не могли бы вы по пути взять ещё свечей в дом? Если вы, конечно, не против. Средства выдам как на них, так и на дорогу. — Хорошо. Почему бы и нет. Если вы позволите, мне нужно вернуться к работе. — Идите. *** — Итак, проверим, как ты у нас усвоил материал. Где находится… Дом прислуги? А мастерская? Правильно. Как мы обозначали лес? Молодец. Почему на карте изначально не обозначены засеянные поля? — Потому что на карте показывают постоянные вещи, такие как города и реки. — Верно. Где озеро, на котором ты ловил рыбу неделю назад? Внимательнее ищи. Да, верно. Так, теперь покажи, где находятся Ольховицы, Гжешуво и Ченстохова? Да, прямо возле полей, которые мы с тобой отметили. Теперь вспомни лес и кустарники возле него, и обозначь их. Zeichne sorgfältig. Gut gemacht. — А что это значит? — Вектор впервые слышал другой язык. Географ рассказывал про их существование, но услышать один из таких вживую было куда интереснее. Вопрос вывел профессора из зачинающегося своеобразного забытья. Месяц трепания нервов не прошёл для него бесследно. Теперь сознание с куда большей охотой абстрагировалось от окружающего мира, всё глубже окунаясь в работу. — «Zeichne sorgfältig» означает «рисуй аккуратно». Gut gemacht — похвала за хорошую работу. Это язык моей малой родины. Не обращай внимания. — А как он называется? — Гешенготтер. Не отвлекайся. — Так вы иностранец? — Нет, из южных провинций. Лучше скажи, почему географ тебя картографии не учил? — Не знаю, торопился куда-то. Он мне больше про всемирную географию показывал, королевства разные, континенты там всякие, рассказывал про них. Их, кстати, всего три континента оказалось. Я думал больше будет. — Понятно. Теперь вспомни то место, где мы развели костёр и отметь его точкой. Да, молодец. А это что за отметка? — Тут я в лесу встретил шатуна. Он был большой, чернее тени. А ещё там рябина стоит. — Хм, ладно. Итак, на сегодня занятие окончено. Готовься к следующему уроку. Будем учиться сами карты рисовать. Вектор, как и положено, убирал инструменты обратно в ящики, параллельно думая о своём — «Оказывается, разные языки и внутри нашего королевства есть. Почему так? Географ что-то об объединении земель народов рассказывал. А когда это было? Вроде бы лет двести назад. Эх, не помню». За дверью послышались возмущённые вскрики Кира. Альфред, перед уходом решил проведать среднего, и застукал его, уже выхлеставшего полбутылки. Спиртное в объёме полтора литра, а именно в них измерялось дорогущее моряцкое вино вместо обычного штофа, изъято и принесено в залу. Там уже сидел Мизерат, по привычке уснувший за столом, иногда кряхтя от боли. Бутылки снова поставлены перед ним. Ночью они попытаются вернутся на второй этаж. За этим же столом уже сидел старый математик, сожалеющим взглядом смотревший на пана Планка. Престарелый Пауль не совсем понял, почему со второго этажа спускается новый преподаватель с необычными бутылками вина, но решил оставить мысли на этот счёт на потом. Теперь его очередь учить, показывать мальчикам великую силу абстракций и расчётов, не придавая значения душку перегара от Кира. Возможно, просто веяло от спящего отца. Математика проходила внизу, чтобы дети учились вместе. Их хоть и было двое, а учитель всё ещё один. Младшего пришлось экстерном подтянуть, благо мальчишка сообразительный, как и отец. В этом не было бы необходимости, но старик уже давно чувствовал, что угасает и хотел успеть доделать свою работу. Вектору не нравился стоявший запах перегара, он при вдыхании как будто что-то убивал внутри, не давая сосредоточиться на уроке. Потому младший старался отсесть от брата и отца подальше, пока учитель отвернулся. Кир воспринял это как издевательство, но промолчал. Теперь почти все были против него: Отец, два учителя и порочник дворянского звания. Только два человека были не при чём, это математик и священник, но они оба не смогут оказать ему поддержки. Между ними и учениками была холодная стена повиновения. «Это всё из-за него. Натравил учителей на меня, так ещё и издевается. Сам на драку нарывается, башка деревянная.» — недовольство Кира копилось с каждым изъятием спиртного, с каждым наказанием, с каждой минутой, проведённой рядом с братом, ведь всё из-за него. Урок окончен. Можно идти к себе. Кир с ненавистью смотрел на Вектора, а тот совершенно не понимал, почему. Эй, а что он прячет за спиной? — Ты что, опять бутылку стащил? — Не твоё дело, позорник. — Ты кого позорником назвал?! — Тебя, деревянная башка. Я же сказал, это не твоё дело! Началась драка. Вино из рук выпало на пол. Старый Пауль, уже собиравшейся уходить, услышал звуки потасовки. Негоже. Нужно прекратить. Поднявшись на второй этаж, он попытался разнять мальчишек. Сил ему не хватило, а на слова они уже не реагировали, слишком сильно разошлись. Кто-то зашёл в дом, немного бряцая чем-то. Поднимается на этаж, видимо заслышав бой. Это же тот самый новый учитель. Как раз после появится шанс поговорить с ним. — А ну, прекратить! — профессор ловким движением оттолкнул детей друг от друга и схватил их обоих за шивороты — Хватит. Марш по комнатам. На сей раз, оторванные друг от друга дети повиновались. Мысленно в начале драки каждый обвинил противника. Бутылки вновь были изъяты. Убедившись, что дети снова не начнут потасовку, учителя спускались вниз. Альфред и в этот раз поставил бутылки прямо перед лицом пана Планка. Он собирался уйти, но старый математик уже настроился на разговор: — Присядьте, пожалуйста, пан профессор. Я хотел бы поговорить. — Хорошо, давайте присядем. — Зибер в недоумении, ради интереса решил продолжить разговор и отодвинул стул. — Для начала представимся, а то наше первое знакомство вышло весьма спонтанным. Альфред Виссенд Зибер, инженер-профессор первого ранга — он подал руку и посмотрел в почти чёрные глаза собеседника. Только опытный взгляд лечащего алхимика смог уловить, что когда-то они были зелёными. Этот старик определённо когда-то часто и много использовал магию и от этого хорошенько пострадал, раз глаза почернели так сильно. — Пауль Вильгельм Боймер, сейчас пребываю в скромном звании учителя математики. — сказал он, отвечая рукопожатием — Присаживайтесь. — Kommen Sie aus den südlichen Provinzen? [Вы из южных провинций?] — Да, был когда-то. — Земляк, стало быть. — Выходит, что так… Какими судьбами зашли сегодня в барский дом? — Инструменты алхимика возвращал. Делал у себя несколько зелий здоровья на всякий случай, ну и три брусочка хорошего мыла. — Хорошо. Пан профессор, я хотел бы спросить, почему вы сегодня днём спускались с двумя бутылками вина? — Кир пристрастился к спиртному. После урока младшему я решил проверить среднего, всё ли с ним в порядке, а то на днях он снова чуть до смерти не напился. Вот и изъял у него. Кстати, это те самые. — профессор коснулся двух бутылок на столе. В его хитрых глазах промелькнула искра от использования магии. С помощью простого заклинания он решил изменить вкус вина, зная, что Кир обязательно спустится ночью за добавкой. — Честно говоря, уже и не знаю, что делать. Бутылки прятать бесполезно. Вон у него ещё целый погреб без замка и отеческого наблюдения. — Так от него тоже веяло, выходит. От отца набирается, жаль — последовал тяжёлый вздох. — Да если бы только от отца. Он как на светское собрание попал, так и начал. А тут отец и винный погреб содержит и не следит за ним и сыном совершенно. Удобно для начинающего пьяницы. — Исключено. На собрании, когда я там был в последний раз, были лучшие люди своего времени, с достойной подрастающей сменой. — Сейчас уже всё по-другому. Лет шесть назад так уже точно. Сомневаюсь, что там что-то пойдёт в лучшую сторону. — Я всё же склонен к влиянию Мизерата. — Будь по-вашему. Кстати, а давно он вот такой? Днями не просыхает, за детьми не следит. — Последние года три. Как Мария умерла, так он и сорвался. — Пауль обратил свой старческий взгляд на крайнюю картину у стены, что была перед ними. Альфред ранее на портреты не обращал никакого внимания, теперь же рассматривал один, вслед за математиком. — По характеру дракон она была, а не женщина. Мизерат парень чувствительный, на отца обиделся сильно, с того момента и выпивать начал, а как её встретил, так и завязал. Заставила она его. У него самого воли не было особо, зато её воли хватало на двоих. Дети все в них пошли, даже по глазам видно. У Игнаса красные, как у матери, у Кира и Вектора как у отца. — А от чего Мизерат на отца обиделся? — Это история долгая. — Времени у меня достаточно. — Прекрасно. Тогда попробую рассказать вкратце, чтобы до утра не тянуть. Родители его магами были, серьёзными и, пожалуй, излишне тщеславными. Днями напролёт заклинания придумывали, изучали существующие. Изучение магии и их силами двигалось вперёд, но цель… Только чтобы похвастаться перед коллегами. Соревнование своеобразное у них было. Дети появлялись, конечно, но все на попечении прислуги были. Как подрастали, так им просто денежное жалование на месяц выделяли, и иди сам развлекайся как-нибудь, главное на глаза не попадайся, а потом и вовсе жить на дачу отправили. Мизерат он как отец, ребёнок творческий, любил что-то необычное, вот и решил инженером стать. Больно ему нравился новый подход к магии. Да и ещё модно тогда это было. Сам себе постепенно инструменты покупал, книги специальные. Мастерскую поставил, какую смог. Только всё подальше от отцовых глаз. Родители его всё бессонницей мучались, от того нервные, и что ни день, что скандал. Как приедут сюда дня на три в месяц – хоть спасайся. Мизерат всё хотел отцу показать, что и он достойный, задумал вещь какую-то грандиозную сделать, даже мне не рассказывал, в тайне держал. В столицу тайком ездил, с большим трудом достал в библиотеке время на станок для точных чертежей, с результатом домой приехал, спрятал бумаги и ушёл. Но разве спрячешь хорошо аршинный лист бумаги? Пока Мизерат шёл в мастерскую, его старший брат отцу и сдал. А у отца на всех детей свои планы были, да и не любил он фундаментальные новшества. Мол, обычному подходу к магии тысячи лет, куча заклинаний, опытных магов, а «практическим» заниматься бессмысленно, слишком долго развивать его. Но я отвлёкся. Мизерат, когда с мастерской возвращался, ему братец ехидно и сообщил, что отец сейчас сожжёт все его «порисульки», рядом ещё сёстры похихикивали. Вышел из дома он весь в слезах. Лет пятнадцать ему тогда было. С того момента и выпивать начал. После я узнал, что ему запретили инженером становиться, так он назло, от обиды, по военной стезе пошёл, чтобы вообще магию не трогать, чтобы от отца таким образом отречься. Время выжидал, чтобы родители ничего сделать не успели. Только вот когда он сказать зашёл, за неделю до отъезда где-то, что-то случилось. Баре в тот же день объявлены были почившими. А он молчал как рыба и пил в три горла. — Думаете он убил? — Вряд ли. Когда разбирательство было, нам такое порассказывали, что на третьем этаже творилось, вам лучше и не слышать даже. Он на это не был способен чисто физически, сил не хватило бы. — Третьем? — Да, здесь раньше три этажа было. Мизерат, как в наследство эту дачу получил, так весь этаж и снёс, отрядил временную крышу поставить деревянную. Но нет ничего более постоянного, чем временное. — Так это дача… — Для его родителей – да, для него и братьев с сёстрами – дом родной. Впрочем, я немного отвлёкся. Вот как родители померли, в общей сумме пятеро детей, три мальчика и две девочки, начали имущество делить, со скандалом сильным. Мизерату, как уже сказал, досталось поместье со всеми крепостными, сёстрам по дворцу в ближайшем городе, старшим братьям один в столице. — Ого. Это ж кем родители были, что столько имущества осталось? — Войцеховские же. Только не говорите, что не знали, куда нанимались. — Признаюсь честно, не задумывался. Мне обещали мастерскую и свободу научных изысканий взамен на обучение младшего, и я, не раздумывая согласился. Да и фамилия у пана Планк. Откуда она, кстати, если он Войцеховский изначально? — Мизерат, когда женился, взял фамилию Марии, чтобы даже в имени от родительского следа избавиться. Я вас, наверное, удивлю ещё больше, когда скажу, что по матери она ещё и к роду Кригер принадлежит. — М-да… — Вы не из дворян изначально, Herr Зибер, я прав? — Сильно заметно? — Де́ржитесь хорошо, так бы я не отличил. Вас следующее выдаёт: дворяне очень щепетильно относятся к тому, кто с кем женился и под какой фамилией ходит, кто маг, а кто воин. Случай Мизерата был вопиющим, лет двадцать назад случился, благо замяли тогда быстро. Сын волшебников, причем одних из сильнейших и именитых, стал воином, а такое, мягко говоря, не приветствуется, дар магии пропадает. Мало того, он ещё просил руки и сердца у представительницы древнего воинского рода, пусть и по косвенной ветке, и под её фамилию подводился. Сам старик Йозен тогда дал разрешение, чтобы в пику магам было. А с мизератовой стороны запретить некому, братьям не до него было. Будь вы дворянином, обязательно знали бы об этом. — Боюсь, тогда мне только-только виконта дали, на должность ректора поставили, не до этого было. Да и, по правде говоря, не интересовался, пока это не стало необходимостью. По обстоятельствам я больше всего знаком с Циранкевичами и Леруа, а о Войцеховских приходилось слышать только когда речь шла про заклинания волшебников, а с такими вещами работаю нечасто. Я всё-таки использую иной подход к магии. — Теперь будете знать. Кстати, это не последний скандал, связанный с моими подопечными. Месяца три спустя после получения наследства сёстры миром сошлись, один дворец сделали доходным домом, сами во втором жить стали, а вот старшие братья о чём-то поссорились, один другого убил. Подробности этого мне неизвестны. Сёстры же решили не столько отомстить, сколько забрать их часть наследства, потому брата чуть не казнили из-за них. Повод у них, конечно, «хороший». Королевских вассалов не так много, чтобы ими разбрасываться. Но за знатностью рода и выкупа в десять тысяч золотых он остался жить, но чуть не разорился, конечно, и высокого титула лишился. Воспитывал их, воспитывал всех пятерых, а оно вот как вышло, позор на мою седую голову. Правду говорил Исса, что золото извращает душу. — Про это разбирательство уже слышал краем уха. — Вот видите. Как вам дворянское звание даровали, так вы и осваиваться начали. — на это профессор лишь усмехнулся. — Зря смеётесь. В Вас благородство приживаться начало, значит вы достойны. А у своих воспитанников за то, что они учиняли я бы и вовсе благородство забрал. Кроме Мизерата быть может, он хозяйственник крепкий и служит образцово. Жаль пьёт как не в себя. И детей его жаль. Что он без отца рос, что они без него. — А пан Планк во время того скандала что делал? В процессе участвовал? — Нет. Мизерат же в академии в это время был, там Марию нашёл, приехал женатый. Как вернулся, свои порядки наводить начал: сначала третий этаж снёс, где родительские комнаты были, там ведь так и не прибрались с момента их смерти, за четыре года страх что там стало. Новую крышу поставил. Она, кстати, поехала немного, править надо, или как положено сделать. Вот что по хозяйству, да по производственным делам так он сразу, а как в доме что-то так потом да потом. Парадный вход тогда ещё заложил, вот его очертания, можете за портретами увидеть, — он показал на стену, у которой стояли шкафы с книгами и инструментами. На ней виднелся тоненький ровный вертикальный стык между положенными вдоль досками. Не узнаешь, что тут раньше было, и не заметишь, настолько аккуратно сделано — и всё переставил в доме, чтобы о родителях ничего не напоминало. Портретов тут раньше тоже не было, это всё Марии затея, здесь Планки висят, родня по её отцу. Вот Мизерат как женился, всю жизнь под чутким руководством жены, а она не дура, сразу видно, родовитая. Имеющимися средствами с наследства и приданого они так распорядились, что чуть ли не весь край их стал. Одна барщина размером со столицу, а о владениях и говорить нечего. Старшие то ему поместье отдали как будто милостыню со сдачи, а оно за годы вон как вышло. Теперь ненавидят его тихо. Ох, опять меня что-то занесло. Хотел чуть-чуть рассказать, а снова на целый трактат вышло. — Ничего страшного, я бы ещё послушал. — Славный вы человек, но всё хорошо в меру. — Может, о себе расскажете? — Зачем вам знать судьбу простого несчастного старика? Ничего в ней нет интересного. Да и время уж позднее, устал я. Может, потом как-нибудь расскажу. — Последний вопрос, пан Пауль. Сможете ли за Киром следить, чтобы он спиртное не трогал? — Последить-то послежу, но что я сделаю ему? Ежели для него нет сюзерена, кроме вина, то я бессилен. *** Начинался следующий день.  Вектор, стараясь быть порядочным, уже стоял на плацу, одетый потеплее. Учителя снова что-то весело обсуждают. Служанку какую-то. Кира снова нет. Значит, пора в дом. — Эй, да он снова пьян. Не сработал твой план, профессор. — Я и вижу. Вон те бутылки закупоренные лежат, а он другие взял. Да ещё и смотри-ка, всё одно дорогущее новомодное вино, специально выбирает. Умный ребёнок, жаль не в ту сторону. У вас хлеб с собой? — Конечно. — Будем кормить. — Мы пока погреб не закроем, так оно и будет продолжаться. — Что верно, то верно. Но, предположим, погреб мы закроем. У спящего пьяного отца ключ забрать проще некуда, вот и открыто. Запирать же самовольно это против барина идти, нехорошо. — Хм… Может с ним договоримся следующим образом: он утром заберёт сколько ему нужно, а мы потом погреб закроем, чтобы средний не смог взять. — И воровать Кир будет теперь не с погреба, а из-под носа своего отца. Пить станет сложнее, но выполнимо. Бесполезно, Перси. Пока пан Планк сам пить не перестанет, или хотя-бы не ограничится, порочный круг не оборвать. Я попробую после возвращения с города с ним поговорить… — Если он ещё будет в состоянии говорить. — Перси нервно усмехнулся — Но давай попробуем. Хоть что-то получится сделать. — Хорошо. Теперь давай лучше подумаем, как спящего будить будем. Водой обливать лучше не надо. На улице ветрено, чай простудится ещё. — Так ты его не всего обливай, а голову только окуни, как раз бочка в сенях стоит. Пару раз, он и очнётся. — Не думал, что ты знаешь толк в пытках. — иронизировал профессор. — Хе-хе. А сам с похмелья человека сухарями кормишь. Ну что, понесли? Взяли! Вектор снова наблюдал наказание среднего за пьянство. Видимо это настолько плохо, что достойно стольких пыток. Кир очнулся в панике. Как иначе, его же утопить пытаются! Ещё несколько минут он пытался прийти в себя. «Они меня так когда-нибудь убьют!» — пронеслась первая мысль после пробуждения. Хлебом кормить его не стали, и так достаточно. После общей тренировки, Альфред и Вектор пошли заниматься своим делом, Перси и Кир своим. Профессор достал листы и чернила. Сегодня рисуем карту по образцу. Сначала ребёнка пришлось учить правильно держать перо и обращаться с чернилами при рисовании. Похоже он и писать-то не умел. Священник видимо ещё не учил его этому. Спустя несколько листов, вышло более-менее похоже. Дверь была приоткрыта, из щелки слегка сквозило, поддувая листы. Зибер поднялся чтобы прикрыть источник неудобства, и в щёлку мельком увидел служанку, подметавшую этаж. Прошка. Профессора нервно передёрнуло. Хоть она после случая на озере больше не донимала его, он всё ещё не мог забыть месяц её террора. Дверь закрылась с небольшим хлопком. Перенервничал и потянул слишком резко, бывает. Сама же Прошка специально попросилась на работы в барский дом. Террор сменился в меру способности скрытым наблюдением. Теперь она изучала его. Доверив следующие несколько раз Вектору нарисовать самому, Альфред, жаждя окунуться в работу, отвлечься от осознания присутствия своего мучителя за дверью, параллельно взял новый лист и копировал другую карту, чтобы на ней потом ученик тренировался делать тушью условные обозначения. — Пан профессор, я закончил. — Zeig mir.— Профессор, не отрываясь от своей работы, лишь протянул свободную левую руку. Вектор по движению мастера догадался о том, что ему нужно, хоть и не понял ни слова, и подал ему свою работу. Альфред окинул лист взглядом, и тут же отдал обратно —  Gut gemacht. — Что такое гут гемахт я теперь знаю, а что значит цайг мир? Профессор словно очнулся: «Нет, нет, нет. Надо держать себя в руках. Хотя-бы при ребёнке. Меня не терроризируют целых две недели. Пора бы собраться уже». — «Zeig mir» значит «покажи мне». «Zeig» — «покажи», «mir» — «мне». — Странный язык. А почему нам не преподают других языков? — А вам и не надо. — Почему? — Так всё внутри королевства на одном языке. Книги, документы, обучение, официальные обращения. — Но разве другие королевства не издают книг и документов? — Издают, да только всё на одном и том же. Тебе повезло, ты вырос в той среде, где главный язык договора десяти королевств — родной. Мне же в своё время учить пришлось. Вот я его и забываю иногда, когда совсем задумываюсь. — Но так нечестно получается. Кому-то приходится больше учить, просто потому что родился не там. — Бывает. Кто захочет идти вперёд, тот научится. — Давайте я ваш язык выучу. Я думаю, так будет честно.  — Зачем? — Профессор недоумённо посмотрел на Вектора — Тебе ж он не пригодится нигде, разве что в глубинке южных провинций. Да и некогда особо учить. После математики совсем поздно уже. По воскресеньям у тебя уроки религии. Да и в обществе не любят диалектов всяких провинциалов. — Я хочу, чтобы было честно. Учить можно в субботу, в выходной, и после уроков религии. Ну пожалуйста, пан мастер. — В выходной отдыхать нужно. Я подумаю, стоит или нет. И если всё-таки решу, то посмотрю, когда это можно сделать. А пока занятие окончено. — Спасибо! — Даже просто небольшой возможности сделать что-то, по его мнению, справедливое было достаточно, чтобы обрадоваться. — Слушай, Вектор, могу я тебя попросить кое о чём? — Да, конечно. А что нужно? — Ты знаешь, что твой брат пьёт, и это очень плохая для него привычка. Если отец уже уснёт за столом, повесь это на погреб. Тогда Кир не сможет получить спиртное. В случае чего, замки вскрывать ты уже научился, и этот вскроешь за пару минут. Сможешь? — Смогу. Теперь в его руках была месть Киру за вчерашнюю драку. Главный лентяй королевства сегодня ночью не получит и глотка спиртного! Надо бы скорее применить этот замок. Учитель и ученик вместе спустились вниз по скрипучей лестнице. Вектор увидел уже привычную картину спящего пьяного отца. Пока Пауль и Альфред здоровались, погреб, находившийся за спиной отца, был надёжно закрыт маленькими шустрыми ручками. Кира мастер Перси довёл прямо до двери дворянского дома, чтобы тот не убежал, как пытался с тренировки полчаса назад. Теперь среднему не отвертеться. Профессор и тренер столкнулись в дверях, и по пути завязали разговор, который уже не было слышно. Начинался урок математики. *** — Что ты с ним как с каторжником то? Ребёнок же. — А бегает так, словно на каторгу и сослали. Сбежать он пытался с занятия. — В каком направлении? — А вон туда, в сторону дома прислуги. За ним же лесок начинается, видимо там спрятаться решил. Оттуда утром вином несло, видимо ночью схрон делал, бутылку разбил. Я сейчас туда иду, остатки нычки изымать. — Давай помогу, быстрее будет. Всё одно мне в город ехать по делам. Часом больше, часом меньше… — Пойдём… Так, вот он этот лес. Будем искать. — Нашёл что-нибудь, Перси? — Нет пока, только осколки. — Слушай, я вчера с Паулем поговорил, он мне порассказал разного. — Гувернёр-то мизератовский? Он много что об этой семейке поведать может. Пауль как старый стал взял привычку всё разбалтывать, что надо и не надо. Разговаривать ему не с кем особо, а я его истории знаю все. Вот в тебе видимо и нашёл свободные уши, соболезную. — Не то, чтобы меня это тяготило, да и он старался кратко рассказывать. — Это чтобы тебя не спугнуть по первости. Погоди недельку-другую, там по-другому запоёшь. Сдаётся мне географ не сколько в путешествие торопился, сколько от него сбежать хотел. — Хе, ну это мы ещё посмотрим. Мне вот что интересно стало, он Мизерата безвольным считает, но по делам и службе такого не скажешь. — У Пауля просто свои понятия о воле, странноватые. Для него она либо есть, либо нет, воля либо во всём, либо ни в чём. А Мизерат слабости имеет, как минимум к крепкому вину. Ещё в своё время не сумел отречься от ненависти к отцу, хотя, когда он с академии вернулся ему тогда около двадцати было, молодой, горячий, и обида была сильная. Ну и он заложник обстоятельств, которые сам создал. А ты же южанин, да, Альфред? — Да, а что? — Да так, я думал у вас всех такие странные понятия. — Например? — Ну вот о воле. Или святой мести. — Понятие о воле у него правда необычное, хотя догадываюсь откуда оно идти может. У некоторых родов есть, не знаю, как это назвать, культ или убеждение в том, что нужно стремиться к идеалу человека, Ubermensch по-нашему. Набор качеств везде разный, но в основе это всегда холодная расчётливость, отказ от каких-либо эмоций, абсолютная воля, что означает неподвластная судьбе, богам и другим людям. Не самый хороший набор качеств на самом-то деле. — Если знаешь, откуда такое пошло, почему странным считаешь? — Такое есть не во всех племенах, это раз. Одно дело идеал, другое – стремление к нему, это два. Да и в жизни иметь абсолютную волю невозможно всё же. — Вот оно что. А что начёт святой мести? Это тоже с культом связано? — Это скорее правило общежития, гласное или не гласное. — Почему она святая тогда? — Значит неприкосновенная. Считали, раз «боги даровали» его, значит отменять или изменять нельзя. Таких «святых» правил уйма, у каждого рода разные, пойди в них разберись. Про месть просто распространено сильно. — Интересно, почему же? — Оно очень удобное. У вас какое дворянское звание? — Герцог. — Вот представьте, вас очень сильно обидел фюрст. Что вы имеете право сделать с ним по вашим понятиям чести? — Ничего. — сказал Перси едва скрывая своё раздражение. — А по правилу святой мести вы бы имели полное право ответить ему соразмерно. Правда на деле чаще всего споры просто оборачиваются дракой, но это условности. — Так вот почему оно сейчас столь распространено. В последнее время воины очень восприимчивы к южной религии. Всегда были, но что-то уж в этом десятилетии совсем отбиваются от рук. — Не удивлён. Культ войны, охоты и силы с подчинённым положением магии не может не нравиться, тем более после стольких лет господства магов и иссаитства. Приложим сюда полвека отсутствия войн, а значит отсутствие возможности проявить себя, показать, что не даром едят свой хлеб, получаем раздражение от постоянного попрекания со стороны магов. — Оно закономерно, конечно, но настораживает. — Согласен. Кстати, раз вы выше по титулу пана Планка, почему у него в нанятых ходите. Для чего? — Во-первых я не нанятый, а сам по себе. Платит он мне, потому что совесть не позволяет не платить. Мне его деньги ни к чему вовсе, своих достаточно. Во-вторых, его понизили хорошенько за отказ от магии и женитьбе на воительнице. Так-то ему ещё от родителей титул фюрста достался. — Добровольно работаете? — Угу. Я человек старого воспитания, не могу без работы сидеть, понимаете? Вот по старой дружбе и взялся за его сынков. — Что же тогда на службу не пошли, в королевскую гвардию например? — Мне здесь за отцом следить надо. Из этой глуши в ближайшее время не вырвусь, а заняться нечем. Чуть с ума от безделия не сошёл. То, что детей обучаю, считай, убиваю двух зайцев разом: и занят, и отец под присмотром. Да и Гвардия… На кой чёрт-то я там нужен? Из войн сейчас разве что с крестьянами, а мне не по чести их резать. Меня учили, что, если крестьяне восстают в мирное время, значит хозяин *непереводимый воинский диалект*. Сам распустил хозяйство, пусть сам и разбирается. — А Мизерат что? Он этим и занимается как раз. — Я говорил с ним об этом, у него такое же мнение. — Что же служит тогда? Или на тихое место не перейдёт? — Отказ от магии и женитьба на своей любви ему дались дорого и с кучей условий. Одно из них как раз и было сидеть на грязной работе, восстания давить. И он уйти не может, потому что звание тут же потеряет, и без него они не могут, приличный человек на такую работу добровольно не пойдёт. Нехорошо с ним обошлись, не по чести. Титул свой он кровью заслужил ещё в Лихтенштадте, а всё равно грозятся вообще благородства лишить, если пост покинет. Но и хорошее в таком положении есть: неуважения ему никто не выскажет. От Планка же зависит, где первее всего давить будут, с ним ссориться не выгодно. — Тебе урона не было, что с ним связался? — Когда соглашался, действительно честью рисковал, думал в тайне оставить, но не вышло. Жозе разболтала, чтоб её черти драли. Но грех жаловаться, обернулось-то всё в мою же пользу по итогу. Раз я за его детей взялся, значит признал либо равным, либо выше себя, и такое спровоцировал, прости Исса мою душу. Когда Планка титула лишали, всё говорили: «да как он смеет от дара магии отказываться», и я ему советовал не горячиться, знал, что такое будет. А в этот раз обсуждение пошло, мол по древнему указу воинские и магические знатные роды равноправны, так на каком основании мага, перешедшего к воинам, лишили титула? Для меня, честно говоря, крайне неожиданный поворот. — Ничего удивительного не вижу, сейчас нравы такие. Отказ не то, что от магии, от службы в принципе нормой стал, вот и пошло. Каждый за себя боится, вот и возмущается. Да и накипело между воинами и магами за столько лет. — Участвовали в дискуссиях тогда? — Участвовать не участвовал, увы, по службе занят был. Когда это было? Кажется, недавно… Года четыре назад? — Угу. Меня тоже не было, и об этом, честно говоря, жалею. Говорят, такие споры были жаркие, столько драк тогда происходило. — Прямо-таки драк? Не дуэлей? — Именно. Всех со всеми. Причём и маги, и воины высказывались как за лишение титула, так и против. Кстати, с тех пор на собрание оружие запрещено проносить, чтобы друг друга не поубивали. — Значит настолько всё стало плохо… Когда я последний раз на собрании был, чтобы оголили оружие должно было произойти нечто чрезвычайное. Ну а про тебя что говорили? — Вышло так, что своим поступком я показал, что против нарушения векового порядка, против лишения титула фюрста пана Планка, а порядок у приличных людей — это святое. Вот и получилось, что уважения в нужных кругах заимел ещё больше, чем было. — Повезло. — Не спорю, судьба меня побаловала на старости лет. Но, что примечательно, титул ему так и не вернули, черти, хоть и обещали, оставили на грязной работе сидеть. Титул-то больше давать это занятие надо более чистое, а на эту должность искать замену. Зачем столько проблем, когда можно Мизерата оставить на своём месте? И сам он уйти не может, заложник собственной совести. Де для того, чтобы жениться, обещал служить на этом месте, от своего слова отступать не по чести, неблагородно, хоть жены-то и нету больше. Может это и оставило его в зависимом положении, но за принципиальность уважаю. И рисковать он, судя по всему, больше не хочет. Рискнул один раз в своё время, когда решился пойти на воина, и отхватил со всех сторон. — Получается, куда ни посмотри, Планк везде повязанный. Несчастный человек. — Как уж сложилось. Мне в той истории интереснее всего, чего король-то тогда не вмешался? У него дворянство чуть друг друга не перерезало, а он молчком. Мне, конечно, знать не положено, не моё это дело, где я, а где он, но всё равно любопытно. — Я могу, конечно, сказать… — Ну-ка, давай выкладывай. — Перси отвлёкся от поиска и с интересом посмотрел в сторону профессора. — Только если мои слова дальше твоих ушей не уйдут. — Даю слово чести. — он приложил левую руку к сердцу, показывая, что клянётся. — Мы его после покушения лечили, потрепало знатно. Мне вместе с декадой лучших алхимиков пришлось чуть ли не с того света вытаскивать. Если бы не усилия всего университета, он бы ещё тогда умер. — сказал Альфред тише обычного. — Какая $%|(@ посмела?! И ведь не сказали никому ничего. Если бы сказали, может сплотились бы все для помощи королю, и раздрай закончился чуть быстрее. — Это ты человек чести, попытался бы королю в первую очередь помочь. Но судя по тому, что видел я и что говоришь ты, раздрай бы только усилился. Сначала бы воины и маги друг на друга начали покушение сваливать, потом попытались бы короля добить и детей его до кучи, притом параллельно начали бы драку за престол. Хотя, она уже идёт. Сколько не лечи, травмы своё берут, и это видно. — И такое может быть. Слушай, ты меня заболтал. Вот будете два южанина друг у друга на ушах сидеть. Нашёл что-нибудь? — Да только что деревце одно приметил, вон, трава вокруг утоптана. — О, так там же дупло с другой стороны. Хе-хе, а вот и схрон! Всё то же моряцкое вино, крепкое говорят, губа-то не дура у паренька. Его бы настырность, да в благое русло. Пошли вино Мизерату отнесём? — Лучше не надо. Барин уже налакался, погреб закрыли. Стало быть, в доме неоткуда будет взять, если мы не принесём. Давай себе по бутылке возьмём. Я бы на чернила или краситель пустил бы. — Как закрыли? Быть не может. Или против нанимателя пошёл? — Я Вектора подговорил, теперь он заведующий погребом. — Хитро, хитро. Плохо правда, что сынка приучаем отцу перечить, но что делать? А насчёт вина… Давай действительно разделим. Всё одно ему счёта не ведут. — По рукам. Что-то холодноватый выдаётся сентябрь. Они вышли к дому прислуги. Зибер немного замёрз. Он был легко одет, из тёплого только вязаная кофта, утором на тренировке было много теплее. Теперь ему нужно ехать в отдел специальной связи, забирать первый том в двух экземплярах. Путь будет около полутора часов в одну сторону, но это сидя и не двигаясь. Хоть для поездки и отрядили дилижанс, внутри него в это время года не очень-то и тепло. Профессор, зайдя в свою комнату, инстинктивно закрылся на щеколду, чтобы никто не зашёл и начал одеваться. Если с верхом всё было отлично: рубашка, фрак и вязаная кофта, поверх покрываемые тулупом превосходно сохраняли тепло, то со штанами было куда тяжелее. Наденем сразу все трое, чёрт с сапогами, заправим как-нибудь. Главное не простудиться. Всё, собрались. В кармане лежала свёрнутая квитанция на получение книг, в другом несколько монет разных металлов. Альфред взял с собой аккуратно завёрнутый в тряпочку один из трёх брусков мыла, что сварил из масла с тех самых цветов. С помощью него он планировал у какой-нибудь женщины-продавщицы выменять что-нибудь ценное. Торгашки за душистое мыло с радостью отдают вещи много дороже. Перед выходом попросил у Томилко немного съестного с собой. Зибер засунул за пазуху горячий, недавно испечённый хлеб. Лучшей еды в долгий холодный путь и представить нельзя. Всетин и городом было трудно назвать, разве что его небольшую центральную часть. Цех там был всего один, гончарный. Зато торговые ряды там были огромнейшие. Сновали по нему большей частью местные горожане и крестьяне с близлежащих деревень, пытаясь на свои гроши купить немного вещей и продать результаты своего труда. Холсты, шапки, кофты, перчатки, вышитые народным узором рубашки и пояса, масло, сметана, запоздалые фрукты и овощи: всё неслось местным скупщикам и принималось за гроши, а продавалось вдвое и втрое дороже. Особо ценились покупатели из поместий. Хоть большая часть провинции и принадлежала пану Планку, но далеко не вся. Во время поездки профессор понял, что перестарался. Было холодно для сентября, но не настолько. Трое штанов было многовато, но терпимо, а вот тулуп пришлось расстегнуть. Кофту решено снять и оставить, а тулуп накинуть сверху не застёгивая. Пора перекусить тёплым хлебом, поделившись с кучером. Перед почтой Альфред решил заглянуть на рынок за кожаной сумкой. Свою он оставил у родных, о чём часто жалел. Но возвращаться в этот камерный ад ему не хотелось, да и наверняка мамаша уже раздала всё его имущество, как обычно. Вот он нужный ряд. Как раз, сумки, портфели, рюкзаки, перчатки. Продавщица о чем-то переговаривается с соседкой по цеху, продающей холщовую одежду. — Ну что такое, Танька. — Глаш, — обращалась она к продавщице кожаных изделий — а мой вчера в карты выиграл и на выигрыш такие духи подарил, обзавидуешься. Твой такие никогда позволить не сможет. — Твой Яша скоро и лавку, и тебя в карты проиграет. Один раз из сотни выиграл, а ты и радуешься. Ладно, чёрт с тобой, ко мне люди подошли. Чего хотите, люди добрые? — Подошли двое крестьян, один старый, а другой юнец совсем, лет пятнадцать, не больше. — Нам бы рюкзак, да побольше. — Чай в мешочники собрались? Если да, то холщевыми мешками это лавка соседняя. — Да нет, пани. Хотим парнишу в Жевеш снарядить, чтоб подмастерьем стал, сапоги делать научился. Идти ему долго, холщовый мешок не выдержит совсем. — А денег то у вас хватит? Вот этот, самый простой, но объёмный мешок стоит не меньше десяти золотых, а всё потому, что кожа хорошая, дублёная. — Может на шести сойдёмся? — Меньше девяти продать не могу. — Больше семи нету, пани, а нам ещё и снаряжаться. — Скрипя сердцем, пока хозяин не узнал, отдаю за восемь. — Спасибо пани. Смотри парень, не пропади по дороге, ночью берегись теней, останавливайся в постоялых домах, иссечение не закладывай. «Ну и наценка здесь. Такой мешок в столице от силы два золотых стоит» — Альфред анализировал обстановку и обдумывал стратегию обмена, как бы подступиться к продавщице. — Пани Глафира, — к лавке подошёл приятного вида мужчина лет тридцати в тулупе, с необычными для этих мест зелёными глазами и «рабочим хвостом», видать залётный, с мастерской какой — здравствуйте. Мне бы небольшую сумку через плечо. Какую можете посоветовать? — Смотря сколько у вас денег, пан. — У меня есть кое-что получше. Давайте-ка отойдём, чтобы соседки ваши не видели. — Глашка заинтересовалась, что же такого ей сейчас предложат на обмен. Пан достаёт из-за пазухи небольшой тканевый свёрток, и немного развернул его с одного краю. Это оказался брусок розоватого, сладко пахнущего цветочного мыла, да ещё и отлит с прекраснейшим узором, мечта любой захолустной мещанки — Смотрите пани, это брусочек очень хорошего и редкого мыла. Их делают только на заказ, в магазинах вы такого не найдёте. По случаю мне достался один, но он мне совершенно ни к чему. Запах от него приятный и стойкий, им заменяют даже духи, потому и стоит он довольно много. Что вы можете мне предложить в обмен на него? — Глаза Глашки загорелись. «Такой душистый резной кусок мыла и в обмен всего лишь на какую-то сумку! Да один лишь этот брусочек стоит половину всей моей лавки!». Она тронула пальцем уголок мыла и понюхала. Аромат действительно приятный. — Сейчас, пан. — Она в спешке из недр полок и крючков с подвешенным на них товаром достаёт неплохую на вид сумку через плечо. — Смотрите, эта самая лучшая, во всех других лавках этого города такую не сыскать. Кожа двойного дубления, мягкая и гладкая, но при этом прочная, особого ухода не требует. Два небольших кармана снаружи на застёжках, внутри два отдела и четыре кармана. Ремень меняется по длине. На задней стороне есть небольшой ремешок для крепления к основному поясу. Сшита превосходнейше. Такое только в столице делают. — Да, отлично, подойдёт. — Вы мне весь кусок отдадите? — спросила она с робостью. — Конечно. Зачем же мне его делить? Тем более на нём узор. — А это тогда на сдачу, лайковые перчатки, выбирайте какие подойдут, отлично. Берите, пока хозяин не видит… И правда хорошее мыло. Целый рабочий день прошёл, а пальцы всё ещё сладковато пахнут. Вот Танюшка обзавидуется завтра. Альфред доволен обменом. Самодельное мыло, сваренное по рецепту друзей с оливковых рощ, и отлитое в резную формочку, с небольшим добавлением местных цветов, правильные слова при обмене и такой превосходный результат. Так, теперь, раз уж мы на базаре, надо купить восковых свечей барину и пару сальных для себя. Теперь есть куда положить и их, и половину уже остывшего хлеба. О, отдел с шерстяной одеждой, надо прикупить чулки, а то зимой совсем замёрзнуть можно будет. Так, теперь в отделение, за шапкой не успеть. В здании гильдии Королевской связи, что было прямо напротив торговых рядов, стояла, как казалось, небольшая очередь человек из пяти, почти вся за посылками и бандеролями, и всё из поместий. В помещении прохладно, жалеют дров. Спустя целых два часа ожидания и выслушивания криков скандальных панов, доносившихся из кабинета, Альфред заходит и показывает предписание на получение со специальной сургучной печатью. — Так, тут написано, что к получению ящик с выжженным номером 4127 и гербом книгопечатной мануфактуры. Получателем значится пан Планк. — Да, всё верно. — Но я знаю пана Планка и его посыльного. Вы ни тот, ни другой. — Да, я в курсе. Меня специально послали, чтобы была возможность на месте оценить качество книг. — А вы кто? — Нанятый паном Планком. — А точно он вам доверил? — Да, я же принёс сургучную бумагу. — Почему он сам не пришёл? — Не может по состоянию здоровья. — Может вы бумагу своровали? — Она была доставлена пану Планку гонцом лично в руки. И именно с дозволения пана я и получил её. — Точно вам можно отдать? — А вам точно можно трепать чужие нервы? Я же принёс необходимый документ, что вам ещё нужно? — Вы в этом уверены? — Более чем. — Смотрите мне. Элиас, неси ящик с номером 4127! Живо! Я не собираюсь сидеть здесь до захода солнца! Так, вскрой, пану необходимо проверить содержимое. Книги были в ящике, плотно обложены ватой и тканью со всех сторон. Вытащив одну, стало понятно, они превосходного качества и хорошо доехали. Кожаный переплёт гладкий, ровный, не рваный, прошивка крепкая, тиснение с названием чёткое, сама печать отличная. Альфред, положив книгу обратно, уплатил пошлину. В глазах выдающего так и читалось: «вы что не дадите мне на руку?». Ни гроша выше положенного не получит, нечего людям нервы трепать. Благо ящик поместился в новую сумку. Пора домой. «Надо будет сразу отдать Вектору первый том, как только приеду, будет чем вечером заняться ребёнку, если ещё не стемнеет. Заодно и свечи принесу» — думал Зибер, доедая краюху хлеба на обратном пути. *** Математика окончена.  Пора к себе. Вектор поднялся по лестнице, но так, чтобы незаметно подглядывать. Кир не пошёл вместе с ним, делал вид, что безуспешно пытается вылезти из-за стола. Как только старый Пауль ушёл, тот моментом спрыгнул со стула и рванул к погребу. Закрыто. Младший не удержался и проронил небольшой смешок. Средний резко повернулся в сторону лестницы. — Ты закрыл?! — Да, я закрыл — передразнивал Вектор —Тебе пить вредно. Нет, не так. Всем пить вредно. — А ну открой! — Нет, не велено. Кир злился. Но ничего, у него есть ещё нычка в комнате, правда всего одна бутылка, зато в лесу ещё две. Едва сдерживая гнев, он прошёл мимо младшего к себе. Теперь у него начинается своя тренировка. О прекрасное, крепкое, опьяняющее вино! Что? Уже кончилось? Так быстро… Пора за добавкой. Скоро стемнеет, надо поторопиться. Брр, как холодно. Надо было одеться потеплее. Что?! Куда оно делось?! Чёртов братец, всё из-за него! Погреб закрыт, учителя устраивают ежедневный ад и всё из-за этого позорника! Бутылка выпитого вина порядком нарушила чёткость движений, зато как невероятно подпитывала ненависть! Дерущиеся в кабаке мужики и то не ненавидят друг друга так, как сейчас Кир своего брата. Теперь он полон решимости отомстить за все свои обиды. Как удобно, отец уже ушёл к себе, а чертёнка даже выманивать из комнаты не пришлось. Вектор укладывал в шкаф инструменты картографа. Пока брат одолевал первую бутылку, младший пытался чернилами раскрасить деревянный свисток-птичку, вышло даже не плохо. Кир неуверенно стоял на ногах, что, впрочем, не помешало ему довольно быстро подойти и замахнуться на первый удар. Младший успел уклониться и закрыть шкаф. Ещё бы, он шустрый и трезвый. — Иди сюда. Ты всех нас позоришь! Выдумал работать своими руками, пользуешься тем, что отец потакает! Куда?! Натравил учителей на меня, а теперь убегаешь?! Отвечай за свои действия! — Язык Кира заплетался. Уже выпитое постепенно действовало всё сильнее. — Ты сам виноват. Тебе сказали не пить, а ты не послушался. Ты же знаешь, что бывает за неповиновение! — Ты не понимаешь, башка деревянная. Нельзя запрещать дворянину заниматься дворянским делом! А вот ты занимаешься ерундой низших сословий! Тебе надо за соху браться, а не быть моим братом! — Кир пытался замахиваться, раз за разом терпя неудачу. — Из-за тебя меня все ненавидят только потому, что я делаю так, как правильно! Что я тебе сделал, позорище?! — Из-за тебя свисток Брека сожгли! — Это был лишь бедняцкий мусор! — Мусор?! Это последнее, что от него осталось! — И что? Он всего лишь крестьянин! — Он был моим другом! Ты вообще знаешь, как он умер?! — Без разницы! Так тебе и надо, чтобы с крестьянами не шастал! После этого Вектор сам вскипел окончательно и замахнулся на удар, но не успел и отвлёкся. От внезапно открытой двери сквозило холодным воздухом. В проёме стояла фигура в тулупе. — Что тут у вас происходит! Парень, да ты снова пьян. Нашёл всё-таки где достать. «Сейчас он не настолько пьян, как обычно. Выпил примерно одну бутылку. Видимо закрытие погреба работает.» — продолжал в мыслях профессор. Кир, не желая терять лицо в глазах взрослого, прекратил тщетные попытки нападения и поволочился к себе. Чёртов братец опять вышел сухим из воды. Зря его Игнас недорезал тогда… — О, Вектор. Тебя-то мне и надо. Смотри-ка что у меня есть. Из сумки появилась новёхонькая книжка, первый том из четырёх, ещё немного пахнущая типографской краской. Вот оно, счастье, лучше любого другого подарка. Теперь есть что читать, что-то новое, что-то полезное, приближающее главную мечту. Вектор, получивший прохладную шкатулку знаний в кожаном переплёте, двумя руками схватил её и прижал к себе, словно это было главное сокровище в его жизни. По всей зале раздалось громкое счастливое «спасибо!», с убегающими по лестнице детскими шагами.  Давно эти стены не слышали чистой искренней радости, и услышав, портреты на них словно сами стали добрее и дружелюбнее. Уже стемнело, а свечей нету, жаль. В отцовом подсвечнике догорала последняя, а самодельные младший уже давно сжёг. В темноте читать невозможно. Придётся с нетерпением ждать завтрашнего утра. Альфред смотрел вслед самому счастливому ребёнку на свете. Выложив возле подсвечника связку восковых свечей, потихоньку пошёл домой. Теперь он думал о том, что правильно сделал, перед выездом одевшись потеплее. Ночью воздух становился куда холоднее. Вот и дом прислуги. Коридор тускло освещает лишь одна масляная лампадка. Профессору показалось, что с его приходом в коридоре проскользнула тень и на кухне поднялся какой-то шорох, но тот быстро прекратился. Сейчас бы в потёмках не споткнуться на лестнице и найти свою комнату. Зачем подвергать себя риску, когда можно сделать небольшой магический источник света? Вот так куда лучше. Но магия тратит силы, постоянно и долго ей пользоваться устаёшь, вот и приходится использовать свечи. Ура, комната найдена. Теперь надо открыть ключом и закрыть изнутри на щеколду. Свеча зажжена и поставлена на стол. Уже можно убрать магический источник света, тусклого пламени будет достаточно. Едва профессор успел положить сумку и снять верхнюю одежду, как к нему постучали. За дверью кто-то стоял, освещаемый огнём лампадки. — Кто там? — Я вам ужин принесла. Опять тот самый голос. Открывать не хотелось, а вот есть очень даже. Перекус перекусом, но полноценной трапезы он не заменит. Зибер вплотную подошёл к двери, чтобы при открытии она не смогла зайти внутрь. Бряцанье щеколды, смазанная постояльцем дверь отворилась наружу. Он всё ещё не привык к тому, что Прошка сменила тактику, потому удивился, когда та даже не пыталась пробраться. — Интересно. Ужин был около часа назад, а съестное горячее. — содержимое подноса отправилась на стол со свечой. — Я подумала, что холодное есть неприятно, поэтому старалась сготовить горячее к вашему приезду. И ещё… — она немного смутилась — Такой холод, а вы без шапки ходите, простудитесь ведь. Вот, я вам связала. Примите пожалуйста — Из бездонных карманов фартука, аккуратно сложенные, появились серенькие шапка и шарфик, из овечьей шерсти. Действо происходило с такой миловидной скромностью, что не принять подарок было просто невозможно. — Спасибо — вместо задуманного сухого ответа получилось как-то доброжелательно мягко. Не давалось профессору актёрское мастерство. Прошка, смущаясь всё сильнее с каждой минутой, отдав подарок, поспешила к себе. Закрыв дверь и тихонько положив подарок на кровать, сев за стол, Альфред приступал к своему ужину. «Хм. Старается, заботится. Надо же. Эх, Прошка, Прошка. Втемяшилось же тебе в голову. Вышла б замуж за кого хорошего, цены б тебе не было, а ты…».