IX. Перемены.

Пауль умер. Этому глубокому старику давно было за восемьдесят. Когда-то это должно было случиться. Сам Пауль Вильгельм Боймер давно обеднел, родственники не пожелали приехать на похороны, получив весточку о его кончине. Хоронили математика на деньги его последнего доведённого до конца ученика. Видел бы он, как с ним поступила его родня, сильно бы расстроился. Ради помощи он продал всё имущество, нанялся и отсылал им большую часть жалования. За свою доброту он получил лишь забвение бедного родственника, хотя много раз вытаскивал своих братьев, родителей, племянников и детей из долговых ям за счёт собственного благосостояния. Последний человек, что знал Мизерата настоящего, ушёл в мир иной и тело его готовилось к погружению глубоко в промёрзшую землю. Каменная плита с навсегда высеченным в ней именем на двух языках и годами жизни уже стояла на кладбищенской земле, расчищенной от аршинных февральских сугробов. Работа по камню принадлежала руке профессора. В южных провинциях очень трепетно относились к похоронам земляков. Именно Альфред настоял на традиционной для юга резной каменной плите, вместо деревянного столба, как принято в здешних местах. На месте будущего погребения жгли костёр. Земля промёрзла настолько, что ни лопата, ни лом не брали её. Долбить яму было одно мучение, на шахтах рудники и то поддаются легче. Крестьян это очень беспокоило. Даже на похоронах они думают о будущей жизни, точнее, как не окончить её раньше срока. Рытьё затянулось, пора бы заканчивать. Пришлось вместо положенных десяти футов в глубину прокопать только шесть с половиной, больше было просто невозможно. Процессия завершена. Гроб опущен. Горсть за горстью от человека оставалось всё меньше в этом мире. Через много лет, тело, что когда-то звали Паулем, и гробовые доски станут единым целым с этой землёй, по которой почивший ходил более пятидесяти лет. Мизерат чуть не плакал, словно закапывали его самого. Вместе со старым учителем хоронили часть его жизни и воспоминаний. Теперь нет никого, кому можно было излить душу. Невыносимую горечь утраты он стремился заглушить вином, но пока нельзя. Надо подождать завершения погребения и прочтения прощальной молитвы Станисласом. Затем поминки, и только после этого можно в полном одиночестве залить душевные терзания. Вектору непривычно грустно. В первый раз он видел погребение. Страшно и думать, этот хорошо знакомый дедушка больше никогда не встанет, не придёт, ничего не скажет и ничему не научит. Наверное, поэтому отец запрещал идти на похороны Брека и увёз от похорон матери. Слишком тяжело смотреть в потухшие холодные безразличные глаза, в которых ещё недавно теплился огонёк сознания, как в небытие отправляется целая жизнь. Самое печальное, что такое ждёт каждого. Все, кого любишь, да и ты сам, рано или поздно умрут, вопрос лишь когда и при каких обстоятельствах. Кир и не задумывался до этого момента о чём-то серьёзном. Он жил в моменте, в сегодняшних, на крайний случай завтрашних проблемах и планах и думал, что так будет всегда. У него была цель, к которой мешали стремиться, и которой нужно было добиться несмотря ни на что. Этим ограничивался его мир, до сегодняшнего дня. Теперь не стало обыденного элемента его жизни. Привычный порядок нарушен, совершенно не ясно, что делать. Старика было по-человечески жаль. Может, так ему будет лучше. Перси не остался в стороне от общего печально-задумчивого настроения. Но думал он прежде всего не о себе или покойнике, а о своей семье, особенно об отце, что был много старше Пауля. Человек он хороший, но тоже не вечный. Как только и он уйдёт в землю, для и без того пожилого мастера начнётся долгая битва за наследство. Все его братья и сёстры из в целом добрых и прекрасных личностей за годы жизни превратились в волков, готовых сожрать друг друга за копейку. Да что там, наверняка они прямо сейчас делят между собой наследство, ни капли не заботясь об отце, сплавив его в поместье на попечение Перси. Нужна ли такая жизнь, что превращает людей в шакалов? Земля уложена в небольшую горку. Священник равнодушно читает панихиду. Крестьянин, дворянин, друг, учитель — разницы никакой, все изо дня в день умирают одинаково, молитва всегда одна и та же, как и порядок, а вот платят по-разному, это и главное. Текст кончился, пора идти поминать в тёплый, ещё полный жизни барский дом, пока свежую могилу будет заметать снежным саваном ледяной ветер. —  Ruhe in Frieden, Paul. [Покойся с миром, Пауль]. — Едва слышимо прошептал профессор, уходя вслед за остальными. Похороны навивали на него тяжёлые мысли о бренности бытия. Он прожил половину собственной жизни, а может даже и больше, успел много, но всё ещё так мало. Лучшие годы отдал науке и университету, но ни то, ни другое на самом деле никому оказалось не нужно. Взамен Альфред получил лишь лицемерное признание и одиночество, пускай и прерванное несколько месяцев назад. К общей тяжести размышлений прибавилось желание расслабиться хоть чуть-чуть, тянуло курить. В доме кипела работа. Слуги сновали по всему этажу, с улицы и на улицу. Кто-то прибирался, кто-то накрывал на стол, кто-то приносил еду. Поминки событие большое и редкое, жаль, что печальное. По традиции поставили столовые приборы усопшему. Считалось, что за поминальный стол в день похорон садится и сам умерший, чтобы в последний раз отобедать среди знакомых и родственников. Накрыто ему, правда, было только здесь, но мёртвым на самом деле уже всё равно. Мизерат, Станислас и Перси пили вино. Детям давали чай. Профессор же слишком сильно погрузился в собственные размышления, потому практически ничего не ел и не пил, выпал из окружающего бытия. Барин поднял несколько тостов за упокой, за царствие небесное, за жизнь и вечность, попытался разрядить печальную обстановку небольшой шуткой. «Время идёт, а Персиваль остаётся» — с иронией прозвучало от Мизерата. Перси отшутился в ответ: «так просто от меня не избавитесь». Поминки окончены. Барин попросил Зибера остаться, а сам проводил остальных гостей. Мизерат непрерывно пил уже три с половиной года, парочка бокалов давно не могла не то, что нарушить координацию, даже чуть ослабить рассудок. Детей послали в свои комнаты. Кир пошёл в раздумьях о том, что же будет дальше и как сегодня достать хоть каплю вина. Если не будет математики, значит теперь будет время, когда никто не наблюдает за ним. Вектор из интереса спрятался на лестнице подглядывать за происходящим. Состояние учителя, который за несколько месяцев обучения стал почти другом, его беспокоило. Бывало, он приходил уставший, замученный, а бывало и наоборот, в приподнятом состоянии духа. Он, конечно, впадал в задумчивость, но только во время работы. Наверное, сейчас ему слишком грустно. Надо как-то приободрить его, хотя бы попробовать. — Дети не успели окончить курс математики. Хотел бы вас спросить, знаете ли вы хорошего учителя, чтобы можно было продолжить обучение? Я не хочу рисковать, нанимая с улицы кого попало. Может, у вас есть связи? — Увы. К сожалению, единственный, кого я знал, кто хоть как-то подходил на эту роль, умер лет семь назад. — Может вы сможете вести занятия? Если согласитесь, то я просто удвою ставку. — Можно, конечно. Но учтите, я смогу вести только с уклоном в инженерное дело. — Приемлемо. Договорились. — Тогда можно попросить вас ставку оставить прежней, а сэкономленные деньги отправить на постройку мастерской? Спасибо. Пока барин отправился в глубины винного погреба, плавно погружаясь в тьму, профессор одевался перед выходом на улицу: окутанная серым шарфиком шея надёжно спрятана от ледяного февральского ветра, под новенькой ушанкой проглядывалась вязаная шапка, чтобы было теплее, кофта, спрятанная под тулупом, служили надёжной защитой от творящейся вокруг непогоды.  Дверь едва получилось открыть, настолько сильная поднялась пурга. Вдруг кто-то настойчиво дёрнул его за рукав, сбивая с уже окутывающих голову навязчивых мыслей. Как только отец скрылся в глубинах погреба, ребёнок стрелой спустился вниз, чтобы успеть вручить желаемое. Вектор решил улучить момент, чтобы попробовать приободрить учителя, сделав тому небольшой подарок — новый свисток, который был выструган порядком лучше и изящнее первого. — Альфред, не грустите слишком сильно, пожалуйста. Вот, держите, это подарок от меня. Мама говорила, людям становится легче, если им что-нибудь подарить. Ученик получил то, что хотел: профессор немного улыбнулся, сказал спасибо и вдобавок одобрительно погладил по голове. Задание выполнено с успехом. Вектор уже хотел подниматься к себе, как взгляд приковал закрытый отцом изнутри люк в погреб. А может запереть? Вот утром смеху-то будет! Задумано — сделано. Теперь в погреб ни выйти, ни зайти, пока не откроют замок. Довольный собой, юный пакостник поднялся к себе. Зимой темнело рано, что очень сильно мешало заниматься чем хочешь в свободное время. Вот и сейчас, хотелось читать первый том дальше, но беззвёздная ночь уже бесповоротно вошла в свои права. Наученный горьким опытом Вектор теперь не использовал на постоянной основе магический источник света, который научился создавать на одном из уроков. Однажды, сохраняя его в течение нескольких часов, он настолько сильно устал, что просто проспал весь следующий день, за что получил нагоняй ото всех учителей. С того дня он пользовался свечами, вызывая магический свет лишь временно, чтобы найти и поджечь её или лампадку, тоже с помощью магии. Благо дальше они горят сами по себе. Свет от них был очень тусклым, приходилось напрягать глаза, чтобы разглядеть напечатанное в книге. Но ничего не остановит перед интересом, перед поставленной целью. Глаза устали, всё сильнее клонит в сон, надо бы дойти до кровати. Но чрезмерная усталость берёт верх, ребёнок спотыкается о ножку стула и растягивается по полу. В таком положении Вектор и уснул, съёживаясь от небольшого сквозняка. Пока младший у себя одолевал страницу за страницей, Кир решил попытать удачу и спуститься вниз. Жаль, погреб уже закрыт, но зато на полу возле ножки стола стояла недопитая бутылка вина, случайно забытая прислугой при уборке. Там совсем немного, лишь пара бокалов. Хоть что-то. Такими темпами в июле и проиграть можно. Нельзя такого допустить. Надо что-то придумывать. Остатки содержимого уже были поглощены Киром, обдумывающего тактику в своей комнате. Глубокой ночью Мизерат просыпается от ноющей боли в подреберье. Со временем она становится только сильнее. Сейчас ещё сносно, но временами от неё можно и очнуться. Раз уж встали, надо подняться к себе и уснуть как человек, а не городской пьяница, в кровати, а не на земле. Наощупь найдя лестницу, отец начал подниматься. По привычке думая, что из погреба можно выбраться когда угодно, что он открыт, с размаху упёрся головой в доски люка. Внезапно оказалось закрыто. Получив шишку, он кубарем упал с лестницы обратно на холодную утоптанную землю прямо на камни. Сил подняться второй раз уже не было, так и уснул, пьяный и побитый.

***

Недолгая радость от подарка ученика была полностью поглощена с новой силой философскими мыслями, рассуждениями о своей судьбе, прошлом и будущем. Пока шёл до дома прислуги, тщетно пытался закурить. Пурга не давала огню добраться до табака, смирно ожидающего начала собственного тления. Значит, не сегодня. Придя к себе, он, вопреки привычке, забыл закрыть щеколду, вещи сложил как попало. В тяжёлые моменты он всегда старался сразу окунуться в работу, но сегодня совершенно не получалось сконцентрироваться, дело не клеилось. Благо хотя-бы руки не дрожали. Тяжело было совсем не так, как всегда было до этого. С глубоким вздохом он наклонившись сел на кровать поперёк прохода, обхватив начинавшую болеть голову руками. Даже ботфорты, смирно стоявшие в углу, казалось, с грустью смотрели на него «За что судьба со мной так? Сначала дарит надежду, а за тем тут же забирает её. На что я потратил лучшие годы своей жизни? Быть на передовой науки было гордо и почётно, но всё это было лишь словами, лицемерным преклонением. Одного светского собрания оказалось достаточно, чтобы разрушить все иллюзии юности. Пятнадцать лет! Целых пятнадцать лет было потрачено в тщетных попытках хотя-бы взрастить себе смену, не говоря уже о продвижении науки хоть куда-то в практическую плоскость. Ещё и здоровье подорвал, едва отделался от дрожи в руках, и то не до конца. А не будь этого, на что бы я потратил свою молодость? Ну уж нет, столько лет тщетной работы куда лучше пьянства и разврата. Выходит, и выбора то нет. Судьба, хоть и поздновато, подарила мне одного хорошего ученика. Себе смену я взращу, но этого всё ещё недостаточно! Что если и эту единственную возможность воплотить хотя-бы часть моих мечтаний она заберёт у меня, также, как когда-то все надежды, любовь и веру в кропотливый труд?..» — Альфред, всё хорошо? — Ход мыслей прервала постучавшая Прошка, вошедшая с подносом тёплой выпечки и с кружкой горячего чая. — Вы сегодня за столом плохо ели, не случилось ли чего? — Нет, всё как обычно — В глазах его читалась глубокая грусть и панихида по собственной жизни. — А по виду и не скажешь. Вы не заболели случаем? Лоб не горячий, странно. Поешьте хоть чуть-чуть, не нужно голодом сидеть. — Альфред слегка усмехнулся. Необразованная служаночка опытного алхимика лечить вздумала. От этого он умилился, по правде говоря. За многие месяцы со временем она вместо источника беспокойства стала мягкостью, заботой и покоем. Теперь её хотелось видеть, теперь он ждал её появления. Она сумела понять, что нужно ему, смогла завоевать его душу. Рядом с ней было спокойнее несмотря на беспокойно бьющееся сердце. И вот она здесь, присела рядом, подавая горячий чай. — Что это с вами? — Да так, мысли о тщетности бытия и собственной жизни. Ваша забота, фройляйн, трогает меня до глубины души, но, пожалуй, сейчас мне нужно побыть одному. Да и лучше бы вы дарили её кому-то другому. — Альфред заметно смущён, хоть всё ещё печален. —  Может расскажете, о чём думаете? А то всё в себе держите, от того лишь тяжелее может быть. — Хорошо, если желаете слушать. Кажется мне, что все сорок лет моей жизни прожиты зря. Не так, как я хотел. Я не получил того, чего желал. — Так у вас осталась ещё половина, целая половина жизни! Ещё можно всё наверстать. — Вы не понимаете фройляйн, не всё из этого теперь можно воплотить, как минимум из-за того, что я теперь не молод, что годы безвозвратно упущены. Ни к чему вам тратить на меня время, идите. Вы очень красивы и обязательно понравитесь кому-нибудь, у вас ещё вся жизнь впереди. Не хочу отбирать вас у молодых. — Может меня спросите, прежде чем отдавать кому-то? — С усмешкой произнесла она. — Мне остальные ни к чему. Вы не у других отбираете, вы отбираете у себя… Скажите, раз вы всё на возраст киваете, а если бы вам сейчас было столько же, сколько и мне, что бы вы сделали? — Профессор задумался. Такой очевидный ход, но так искренне, по-доброму сказанный. Может ответить как есть? — Признался вам в любви и предложил жениться — Теперь они оба сидели залитые краской смущения, немного отвернувшись друг от друга. — Что же мешает сделать это сейчас? Дайте себе волю. — Не стоит давать волю каким-либо чувствам. Каждый раз всё кончалось печально для меня и окружающих. В последний я чуть целый университет не взорвал. — Но сейчас вы не злы и ничего не разнесёте. Знаете, мне ещё никогда не признавались в чувствах. Как бы это сделали вы в своё время? Альфред глубоко вздохнул и улыбнулся. Он сознательно поддался на простую и очевидную уловку. Поправив свои тёмные волосы, стал перед ней на колено, опёршись на него левой рукой, склонил голову и правой рукой нежно взял её ладонь. — Фройляйн Прасковья, я люблю вас. Желаете ли вы принять чувства скромного служителя науки? — ладонь её тут же была обожжена поцелуем. — Да — Прошка смущалась всё сильнее. — Тогда прошу вас встать. — теперь он делал то, чего ещё ни разу не позволял себе с ней: тихонько, словно боясь сломать самую хрупкую вещь на свете, погладил её по щеке, прижал к себе, к своему горячему сердцу — Разрешите поцеловать вас, meine Liebe…

***

Вектор поздно проснулся. Опять был дрянной сон. Та самая рябина будто заставила тело онеметь окончательно, шатун схватил своими чёрными лапищами и начал рвать. Как же ноет каждая мышца. Спать на половых досках было неудобно и холодно. Болит голова, знобит, нос заложен. Не стоило досиживаться до талого. Едва поднявшись, он пытался привести себя в порядок, но ничего не получалось, привычные действия давались тяжело, иногда даже больно. Первое предупреждение, второе… Едва живой ребёнок вышел на улицу после третьего. Всё ещё было печально от вчерашнего, безжизненные глаза покойника всё не уходили из памяти. Пауль теперь отдыхает в лучшем из миров, а мы остались здесь, продолжая страдать. Профессор и Перси по привычке разговаривали, пока ждали учеников. Альфред был в смешанном настроении, хоть и чувствовал себя лучше, чем когда-либо. От вчерашней печали осталось лишь небольшое напоминание. Кир только что прибыл на место, как всегда, недоволен, ему нет дела до учительских разговоров. Он не смог утром достать вино, план провалился. Младший рад, его подарок всё-таки помог, наверное, потому Зиберу теперь не так грустно. — Ну и как? — Слушай, я думал, что уже дед старый. На деле ни черта подобного, оно и к лучшему. Дурак я, Перси, вот что. Хоть и профессор, а дурак. — Ну я же тебе говорил, что она своего добьётся. — Говорить то говорил, кто ж знал, что я этому тоже рад буду. — Хе-хе. У меня только один вопрос, говоришь как будто жалуешься, а на что жалуешься я так и не понял. Всё же прекрасно. — Действительно. — А насчёт похорон, не бери близко к сердцу. Старик отмучился, наконец. От такой родни я бы и сам поспешил на тот свет. Мои, конечно, те ещё волчата, но хотя-бы не влезают в долги. Знаешь, что его родственнички учудили? Сегодня утром на имя барина гонцом письмо пришло от них. Я за него получил, благо давно разрешение имею, смотрю, а там ни слов печали или сожаления, скорби или доброй памяти. Читаю, а это не совсем и от них письмо. Палата по имущественным делам по их просьбе справляется, осталось ли какое имущество у почившего, чтобы в счёт долгов изъять можно было. Ну, я и приказал передать, что остались только драные тапочки, в которых схоронили, а дети пусть сами как хотят из своих долгов выпутываются. — Не могу я не переживать, Перси. Земляков я лет двадцать не видел, а то и больше, тем более того поколения. Расспросить его хотел, с какой именно провинции, с какого рода, кем раньше был, почему уехал. Не успел совсем. А теперь ещё и хоронить пришлось. У нас похороны традиционно событие очень тяжёлое. Так, насчёт твоего отца, я пока с тобой лясы точил, вспомнил одну вещь, сможет помочь. Зайди ко мне за ней через недельку. Жизнь старику сильно не продлит, на пару месяцев разве что, а вот страдания заметно облегчит. О, вот и ученик пришёл. Век, что с тобой? — Едва живой ребёнок медленно двигался к плацу, словно насильно поднятая магией нежить — Никак заболел, парень. Лоб горячий, слава богам не кипяток ещё. Ну-ка, марш к себе. Будем лечиться. Перси, начните заниматься, я присоединюсь чуть позже. Они прошли в залу, отряхнув с сапог ворох снега, за пару мгновений ставшего лужей от тепла растопленной печи. Непонятно откуда, словно из преисподней, раздавался храп. Отец, проснувшийся утром с похмелья, снова попытался освободиться из погреба. Спустя пару тщетных попыток он не нашёл ничего лучше, чем напиться снова. Может, вовсе и не вылезать отсюда? Всё равно снаружи из прошлой жизни никого из близких людей больше не осталось. Всё одно быть под землёй, без разницы, живым или мёртвым. Вот и комната. Учитель подкинул дров в маленькую печь, нужно растопить посильнее. Вектор снимал верхнюю одежду. За дверью кто-то начал подметать, напевая народную мелодичную песню. — Так, кофту и чулки не снимай, тебе тепло нужно. Куда в рукав сморкаться? В платок надо. Вот, держи. Ну, рассказывай, как это тебя угораздило? Вчера ещё здоровый бегал. — Не знаю. — Может случилось чего? Продуло, или холодного выпил? — Я случайно на полу уснул, в спину дуло. — Чего это ты так? — Зачитался, а когда понял, что устал, споткнулся о ножку стула, упал, а дальше не помню. — Так вечером темно уже было. Ты что, при свечах читал? — Альфред заметил небольшой огарочек на краю ученического стола — Да. По-другому никак не получается. Хочется, а темно. Вот и приходится, когда свечи, когда лампадку использовать. — Нельзя так, парень. Глаза испортишь себе, дальше собственной руки видеть не будешь. Да и мы всё одно с тобой на уроках пройдём. — Но интересно же. — Зрение потерять тоже интересно? — Профессор усмехнулся — Что ж с тобой делать-то теперь. Голова болит? Горло? — Да, а ещё холодно очень. — Тогда под одеяло прячься, а я пойду, посмотрю, что можно сделать. Вектор окутался одеялом. Снаружи вроде бы тепло, а внутри холодно, как на улице. Ещё и дрожь проходится по всему телу. Подкинув в печь ещё пару поленьев, профессор вышел за вином. В малых количествах спиртное помогает при болезнях, заодно и греет изнутри. На лестнице он столкнулся со служанкой, закончившей подметать этаж. — Прошка, meine Liebe! — он обнял её, рядом с ней остатки грусти в мгновение испарялись в неведомое небытие — Как я рад тебя видеть! Сможешь организовать в комнату Вектора горячий чай и малинового варенья? Парень заболел. — Конечно смогу. Может ещё что-нибудь? — В моей сумке, в правом внешнем кармане три пузырька с зелёной жидкостью лежит, нужно принести один. Сумка в комнате повешена на стуле. — Хорошо. Я побежала. — она украдкой поцеловала его в щёку, и тут же убежала из барского дома, бросив метлу в углу залы, сверху накинув на себя легонькую накидку. — Чудо, а не женщина — Альфред с нежностью смотрел ей вслед. Так, теперь пора открывать погреб. Замок все ещё не снят. Достав из шкафа с инструментами отмычку, Зибер за пару секунд вскрыл маленького механического стража и пустил в царство холода и забвения лучи не греющего зимнего солнца. На сырой земле спит пьяный барин, налакавшийся с раннего утра. Профессор решил взять вино наугад. Чёрт, моряцкое, больно крепкое для ребёнка. Да тут другого уже и нет совсем. Придётся разбавлять. Закрывать ли погреб обратно? С одной стороны, нужно выпустить барина, с другой, нужно чтобы Кир не подобрался к вину. Как быть? Надеемся, пан Планк проснётся до окончания уроков, потому как после нужно будет однозначно закрывать. Барина уже не спасти, а вот детей ещё можно попытаться. Не прошло и десяти минут, как Прошка уже вернулась с чайником, заварочником, двумя кружками и чашечкой малинового варенья, на подносе. Зелье из сумки профессора лежало в самом надёжном месте — бездонном кармане фплатья. — А почему чашки-то две? — Попейте с чай с ним вместе. Вот ещё — достала из второго кармана ещё тёплые булочки с повидлом — самые вкусные у Томилко выпросила, пусть поест ребёнок. И пузырёк из сумки. — Спасибо — в благодарность профессор нежно поцеловал её. В комнату ворвался запах свежей выпечки. Служанка положила на стол полный поднос, попрощалась с учителем и ушла по делам. Интересно, что же там принесли. Так не хочется вылазить из-под одеяла, но так вкусно пахнет. Ладно. Чуть-чуть выглянуть можно. Альфред уже сидел на стуле и замешивал в чашке непонятную смесь, внимательно что-то выверяя. — А что вы делаете? — Лекарство тебе. Держи, это надо выпить. — Вектору дали в руки чашку, полную какой-то коричневой неприятной мутной жидкости. Пахло отвратительно. — Фу, пахнет ужасно, что это такое? — Вино, зелье лечения и вода. Цвет получился за счёт реакции. — Но вино же нельзя пить. — Просто так действительно нельзя. Здесь его совсем чуть-чуть, около чайной ложки. Когда его немного, оно может быть хорошим лекарством, от простуды, например. — Бе. Невкусно. — Пей давай. Лекарство не должно быть вкусным, оно должно быть эффективным. Заболел, вот и расхлёбывай теперь. Завтра утром будешь здоровый, а пока отдыхать. На сегодня свободен. Вектору пришлось до дна выпивать отвратительную на вкус и запах дрянь, с которой чуть не стошнило. От лекарства внутри всё обожгло, стало жарко. Это пусть и неприятно, но куда лучше холода. Зато теперь можно получить и награду — горячий чай со свежими булочками. С повидлом, самые любимые. Надо и с учителем поделиться, а то что он пустой чай хлебает. На всё про всё ушло около получаса. Младший остался один в своей комнате, профессор ушёл на тренировку. Осталось только просто лежать под одеялом. Скукотища. Зато теперь можно почти всё время потратить на книгу, раз занятий сегодня не будет. Как раз начался новый раздел с заклинаниями. Заклинания тратят больше сил?! Обычный заговор, это маленькое простое заклинание, за пару часов всё подчистую высасывает, куда ещё больше то? Ну, хоть с опытом потом полегче будет. Как много всего можно изучить! С чего бы начать? Глаза разбегаются. А попробуем обнаружить магию, интересно, как это выглядит. «Так, надо что-нибудь сказать и сделать любой жест. Интересно, щелчок пальцами сработает, как с заговорами?» — Вектор начинал творить. Уроки Альфреда не были напрасными, ученик делал всё точно по выверенной инструкции. Поскольку люди направляют магию через инструменты, в кармане Вектора теперь всегда лежала небольшая отмычка со старой мастерской, которая была сейчас в его левой руке. Чтобы начать, нужно глубоко и ровно дышать для успокоения и концентрации. За несколько месяцев практики ребёнок научился чувствовать, когда будет достаточно. — Начали — после этого слова тут же прозвучал щелчок пальцами. Кажется, сработало, словно тонкой иглой магия вновь пронизала всё его естество. От этого с ней каждый раз было интересно работать, приятно. Чувствовалось удовольствие во время взаимодействия, жаль, что сил это тратило неимоверное количество. Вокруг себя ребёнок начал видеть тускловатое свечение. В книге его называли аурой. Все стены пронизывали тонкие светящиеся ниточки, интересно. Альфред говорил, что если поток подсвечен, то он используется. За дверью послышались неуверенные шаги захмелевшего отца, пытающегося пройти к себе в комнату. Интересно, от него тоже идёт такое свечение, причём видно сквозь деревянную стену! Было видно и сквозь перегородку, как отец что-то открыл, похоже дверь, и лёг на кровать, досматривать пьяные сны. Вектор попробовал полностью закрыться одеялом, чтобы совсем-совсем ничего не видеть. Свечение от него самого и от отца в соседней комнате всё ещё было чётким. Это были самые утомительные десять минут в жизни юного мага. Он чуть продержался положенное время. И без того болевшая от простуды голова начала гудеть ещё сильнее. Лекарство работало, но слишком медленно. Нужно было отдохнуть. Пододеяльные темнота и тепло сделали своё дело. Захлопывающаяся входная дверь и шаги в зале прервали болезненный сон. Должен был начаться урок математики. Вектор знал, что теперь, вместо почившего вчера старого доброго Пауля теперь занятие будет вести профессор, а вот для Кира это стало неприятной новостью. Он очень надеялся получить время, когда за ним никто бы не следил. Пропустить первое занятие совсем не хотелось. Предпринятая попытка вылезти из-под одеяла была провалена. Действие лекарства было неумолимо — парень вспотел, одежда была мокрая, от чего тут же становилось неприятно холодно. Не можем без одеяла, значит пойдём вместе с ним. Укутавшись поудобнее, маленькое пуховое подобие призрака неспеша спустилось вниз. — Вектор, я же сказал тебе, что сегодня ты освобождён. Тебе выздоравливать нужно. — Можно я хотя-бы послушаю? А то в комнате сидеть скучно, да и урок пропускать не хочется. — Ладно. Но раз так, то сядьте по разные края стола. Ты же не хочешь Кира заразить, верно? Вот так. Сиди и слушай. Кир, с тобой мы будем работать. Вы проценты проходили? Отлично. Слушай тогда задачку: вино, как ты наверняка мог заметить, маркируется числом на штампе. — глаза Кира после этих слов профессора стали выражать интерес к происходящему, сам же Альфред хитро прищурился и слегка усмехнулся на реакцию ученика — Эта цифра означает примерное содержание спирта от общего объёма напитка, что интерпретируется в процентах. Моряцкое вино имеет отметку в двадцать процентов и разливается в нестандартные бутылки с объёмом в литр, это чуть меньше привычного нам штофа. Итак, каков объём чистого спирта на одну бутылку моряцкого вина? — Если вина будет ровно штоф, то получим две чарки. — Хорошо. Запомни это. При употреблении хмель попадает в кровь. Кровь составляет примерно семь процентов от общей массы тела. Какова масса крови в твоём теле? — Так, это два с половиной пуда разделить на сто и умножить на семь. Ноль двадцать пять умножить на четыре это сто, плюс ещё сто и минус двадцать пять, сто семьдесят пять. Получится ноль целых, сто семьдесят пять сотых пуда, что составляет ровно семь фунтов. — А теперь слушай внимательно. У спирта, как у любого яда, есть своя смертельная доза. Именно поэтому, когда ты выпиваешь слишком много за определённый промежуток времени, приходится тебя возвращать с того света. Итак. Порог смертельной дозы начинается с одной чарки на 7 фунтов крови за час. Сколько тебе нужно выпить за час вина, чтобы достигнуть этой дозы? — Полштофа… — Соответственно, пять чарок.  От литровой бутылки это чуть более половины. Теперь ты понимаешь, какой опасности подвергаешь себя? — Да… — Кир пытается осмыслить услышанное. Так мало нужно, чтобы быть на грани потери жизни, но проиграть спор совершенно не хочется. Почему такой благородный напиток, вопреки их заверениям, оказывается столь опасным? — А можно как-то увеличить пороговое значение? — Никак. Детям и старикам, к слову, пить намного опаснее. Порог, конечно, зависит от особенностей каждого организма, но минимум таков. Можно лишь отсрочить попадание алкоголя в кровь: до потребления выпить столовую ложку растительного масла, поесть жирной пищи, закусывать при непосредственном потреблении, тоже желательно чем-нибудь жирным. В целом же соотношение остаётся неизменным. То бишь даже если очень захотеть, ни четырнадцатилетнего, ни шестнадцатилетнего ты не перепьёшь. В них просто больше влезет. — А что такое спирт? Может, удастся уменьшить его количество? — Пока что абстракция, необходимая для высчитывания крепости вина и других алкогольных напитков. С теоретической точки зрения его можно добыть, но пока никому не удавалось, да не очень-то и нужно. Уменьшишь его количество, тогда уменьшится и крепость, но на смертельную дозу это никак не повлияет, поскольку этот порог находится внутри каждого организма. Пока профессор учил Кира, Вектор, собравшись с силами, решил снова попробовать то заклинание из книги. Использовать магию очень приятно. Едва заметный щелчок с шёпотом сработали и в этот раз. Теперь он снова видит ауру. От Зибера она намного ярче, чем от него или отца. Что это? У Кира тоже есть тусклое, едва заметное, но свечение. Отец, получается, ошибся. Средний может пользоваться магией, просто, наверное, не хочет. Альфред, хоть и сконцентрировал всё внимание на преподавании урока, иногда поглядывал и на заболевшего паренька.  Зибер почуял неладное, когда в глазах Вектора была не просто искра магии, а небольшой свет от удерживаемого заклинания. Когда и учитель незаметно решил обнаружить магию, младший увидел усиление свечения вокруг него. Но в этот раз силы кончились намного быстрее. Вектор уснул, выдержав лишь пять минут из положенных десяти. Пуховый призрак проспал остаток занятия. — Пан профессор, а когда Вектор выздоровеет? — Кир хоть и недолюбливал младшего, в гневе мог наговорить всякого, но беспокоился о нём. Непутёвый, раздражающий, но всё-таки брат. — На утро будет как новенький — Альфред попытался аккуратно взять на руки спящего, стараясь не разбудить. Тренировки пошли на пользу, теперь ребёнка было нести чуток легче. — Завтра?! Так быстро… Как такое возможно? Когда я прошлый раз простудился, на лечение ушло несколько дней. — Болезни разные бывают, это раз. Вектора лечить начали сразу, это два, я ему лекарство правильно дал, три. — В смысле правильно? Зелье лечения же достаточно просто выпить. — Не совсем. Панацея вещь прекрасная и универсальная, но для разных бед его по-разному надо употреблять для большего эффекта. —  он перешёл на полушёпот, чтобы не потревожить Вектора — Можно, конечно, и просто выпить, но, например, при туберкулёзе, малоэффективно. Большая часть зелья оседает в желудке, тогда как нужно лечить дыхательную систему. Какая-то часть до лёгких, это такой орган, которым мы дышим, конечно же, дойдёт и даже поможет, но в очень малых количествах, из-за чего лечение может затянуться на очень-очень долгий срок. Новорожденный за это время сможет уже верхом научиться ездить. Каждый раз нужно зелье с чем-нибудь смешивать, чтобы основная часть была доставлена куда надо. Например, при простуде надо смешать с чайной ложкой спиртного, чтобы большее количество зелья попало в кровь вместе со спиртом, плюс спирт разгоняет и разжижает кровь, что ускоряет подачу лекарства до нужного места. Для открытых ран достаточно просто их обработать снаружи, и всё затянется, но первое время надо быть аккуратным, потому что только зажившее весьма нежно и некрепко, одно неосторожное движение и рана снова открыта. Открой-ка дверь, у меня руки заняты. Кир дёрнул бронзовую ручку, дав дорогу профессору с укутанным важным грузом. Тихонько уложив Вектора, Альфред подкинул ещё немного дров, чтобы поддерживать в комнате большее тепло.  Средний не так часто бывал у брата. С последнего раза обстановка изменилась: повсюду в своём порядке лежали различные поделки, одежда была аккуратно сложена, на стене в глаза бросалась новая полка, на которой появилось несколько книг, которых он раньше не видел в этом доме. На краю стола лежал первый том с красненькой ленточкой, служившей напоминанием о том, на какой странице остановился её хозяин. Зибер резко взял её, отлистал до ленточки, окинул взглядом страницу и положил на стол ровно так же, как она и лежала. Стало ясно — ученику неймётся, и он решил попробовать заклинания. Стремление к учёбе, конечно, хорошо, но и отдыхать тоже надо уметь. — Пойдём, пусть отоспится — они вышли, прикрыв массивную дверь. — А можно с зельем лечения сделать такое, чтобы похмелье сразу убрать? — Можно. — Научите? — Если до осени спиртного и капли в рот не возьмёшь, научу само зелье варить. А если до следующей весны протянешь, покажу как правильно и с чем смешивать. — Но я не могу такого обещать. — Тогда страдай, парень. Я тут бессилен. — Но вы же можете… — Ничего не знаю. Либо пьёшь, либо учишься. Профессор, уходя из барского дома, снова закрыл погреб. Он уже не смотрел, есть там пан Планк или нет его. Главное, чтобы Кир не получил спиртного ни при каких обстоятельствах. Кир в своей комнате обдумывал сегодняшний день. Вниз он уже не спускался по вечерам. Там, как обычно, закрыто. Перед ним стоял выбор. Либо проиграть спор, но научиться тому, что решит гигантскую проблему, либо попытаться выиграть. Но, исходя из сегодняшних расчётов, это становилось всё более невозможным. Если он проиграет, то решать уже будет и нечего. С другой стороны просто так взять и вылечиться за день звучит очень привлекательно, с другой это надо будет работать своими руками, что паршиво. Но пока никто не видит, почему бы и не попробовать… Нет, сначала надо попытаться выиграть, а там посмотрим.