exhale: one

Крис просыпается резко, от падения во сне. Пугается, не может отдышаться и долго сидит на кровати, сгорбившись и обнимая колени. Голова гудит. Утро раннее, но уже светло. Свет пробивается через занавески без усилий, греет лицо и уши, будто говоря, что надо бы вставать. Крошечный кактус выглядывает с подоконника, и Крис почему-то улыбается. Тянет руку к нему и трогает маленькие колючки невесомо. — Доброе утро, приятель. Общага, кажется, еще спит. Звуков вокруг будто не существует, и Крис лениво умывается и принимает таблетки. Шум воды напоминает ему о реальности, и Крис словно выныривает из прострации. Проект «Breathing Underwater» открывается долго, будто тоже не хочет просыпаться, и Крису даже чудится, что он скрипит от недовольства, как старая неповоротливая дверь. На дорожках инструментал, черновой кусок вокала и те самые Kiki_breath.wav и Kiki_voice_shh.wav в самом конце. Крис воспроизводит и просто слушает несколько раз. Вокал, записанный пару дней назад, еще как будто теплый. Совсем сырой, но вписывается неплохо. Он поправляет микрофон и встает во весь рост. Первый звук на новой записи — выдох. Первый куплет Крис читает не громко и не тихо. Неуверенно, как будто текст не его. На записи голос раздражает, и Крис пытается перезаписать, но голос ломается на первой же строчке. Fifteen, the sky was paper thin Крис не злится и даже на всякий случай сохраняет неудавшийся дубль. Иногда такие записи спасают трек, потому что каждой песне нужно немного честности. Следующий дубль наконец выходит таким, как нужно. Вокал получается чуть высоковатым, а рэп — резким, но точно в цель. Контраст срабатывает идеально, и Крис на секунду гордится собой. Он даже удивляется, что слово «breathing» протягивает ровно, не сбивая ноту, и улыбается сам себе уголком губ. Он двигает связку всплеска воды и своего дыхания так, чтобы получилось гармонично и не оттеняло голос, и трек наконец начинает складываться пазлом в одно целое. Крис отходит на пару шагов, слушает на расстоянии. Голос звучит немного чуждо, но только на самую малость. Крис на треке более уверен в себе, более силен, чем в реальной жизни. А еще — более раним, чем готов признать. Он двигает вздох Кики в короткую паузу между вторым куплетом и припевом. Она звучит нежно, почти смешно, как будто она собирается чихнуть, и Крис слушает этот фрагмент снова и снова, пока от повторяющихся звуков не начинает воротить. В самом конце трека ее тот самый тихий шшш. Нелепый, естественный, такой, какой не запишешь специально. Крис ставит его под самый последний аккорд, и получается, будто она закрывает ему рот ладонью, успокаивая. Крис улыбается глупо, почти безумно и думает, какой же он дурак. И насколько же весь трек очевидный. Это признание с самой первой ноты. Он переслушивает еще раз и протяжно выдыхает. Медленно, растянуто, но приятно. Тяжесть будто бы постепенно уходит с плеч. Если бы кто-то сейчас слышал трек, то сказал бы, что он звучит, как паника и покой одновременно. Крис играет с фильтрами и ревербом, и его голос и правда ощущается так, будто записан под водой. Басы тягучие, но мягкие, они гул на глубине и жгучее отчаяние, и в припеве на слове «underwater» голос Криса чуть срывается, но каждая дрожь и рябь в миксе настолько на своем месте, что Крису не верится, что все это написал и свел он сам. Крис сидит пару минут в тишине, потом экспортирует готовый файл, но не публикует. Сохраняет черновик и подготавливает описание. В ушах все еще шумит вода, а недавно записанные строки так и рвутся наружу тихим шепотом. Он решит завтра, опубликует или же скажет ей напрямую. Или и то, и другое. Кактусик так и стоит на подоконнике, солнце будто падает только на него и больше ни на что. Он напоминает Крису себя. Выглядит таким же упрямым и непоколебимым. Внешне. Крис протягивает руку, кладет горшочек себе на ладонь и гладит его пальцем. — Не подведи, приятель. Завтра и тебе за меня переживать. Кактус, конечно, ничего не отвечает. Просто стоит и молчит, как любой нормальный тотем. Крис закрывает глаза и выдыхает снова. Как учила Кики, ровно и чтобы запотевало воображаемое стекло. А в треке ханахаки, их знакомство, ее шаги с секундомером и все, что он до сих пор не сказал. И кто знает, что будет завтра. Но будь что будет.

***

Крис приходит на пару минут раньше, чем нужно. В клинике удивительно тихо, не слышно даже сотрудниц на рецепции, они словно заняты делами, требующими исключительного покоя и больше ничего. Вскоре дверь едва слышно скрипит, и Крис проскальзывает внутрь после приглашающего «Проходите». Кабинет пахнет ничем. Ни больницей, ни чаем с бергамотом, стоящим на рабочем столе, ни цветами из вазы. Просто чистым воздухом, как будто там весь день проветривали. Крис садится в глубокое серое кресло, где сидел в прошлый раз. Ощущение знакомое, но все еще непривычное. Ему кажется, будто он здесь случайно и привыкать не к чему. Это как лекция в универе с приглашенным гостем. Через полтора часа он покинет трибуну, и в конце семестра никто не вспомнит, что такая пара была. Доктор сидит на расстоянии наискосок от Криса, поправляет короткие волосы и очки, и Криса почему-то отпускает висящая в груди тревога. Он как будто спал под утяжеленным одеялом всю ночь и наконец сбросил его с себя. — Я помню, что в прошлый раз задавала вам вопрос, — доктор вежливо улыбается, в ее очках бликует солнце. — Вы подумали над ним? Крис кивает сразу, выдыхая, как будто только этого вопроса и ждал. Он мнет пальцы, потом кладет руки на колени, разглядывая серый вязаный кардиган доктора. Петли настолько идеально ровные, что у него рябит в глазах. — Да, — начинает Крис. — Я понял, что люблю ее не за что-то одно. И не потому, что она какая-то особенная. Ну, в смысле, для меня особенная, но… — Крис трясет головой, подбирая слова. — Господи, ну и по-дурацки же я звучу. Доктор смотрит снисходительно и улыбается мягко. — Нет, вам не нужно беспокоиться по этому поводу, — успокаивает она. — Важно только то, что вы чувствуете. И даже самое банальное часто важнее, чем все остальное. Крис кивает, но все равно не может отделаться от мысли, что не хочет звучать, как персонаж из глупого романтического фильма. — Я имею в виду, она всегда куда-то торопится, я — тоже, но, когда она рядом, она как будто… замедляет меня? — вопросительная интонация сама просится наружу, и Крис только разводит руками. — И еще… она — это просто она. Я знаю ее с пятнадцати лет, и даже каждая самая бессмысленная черта ее характера имеет смысл. Не знаю, как объяснить это. Просто с ней хорошо. Иначе, чем с остальными. Крис не смотрит на доктора, только куда-то в пол. Рядом круглый деревянный столик, и Крис тянет салфетку из коробки. Плакать ему не хочется, а вот руки занять — да, и Крис складывает салфетку пополам. Потом — еще раз и еще. В итоге тянется к коробке снова, но одергивает себя, потому что не хватало еще на это разорить клинику, просто потому не может найти себе места. — Так, выходит, вы любите ее не за то, какая она, а за то, каким вы становитесь рядом с ней? Звук захлопывающейся книги для записей разрезает вязкий воздух. Крис смотрит на доктора, она убирает ручку на стол почти бесшумно. — Кажется, да. Она не удивлена, только слушает внимательно и комментирует, что это важное для понимания себя осознание. Звучит слегка натянуто, но Крису все равно становится легче. — Есть еще кое-что… За последние дни много всего произошло, — вздыхает Крис устало. — Недавно она попросила меня побыть с ней, и я остался у нее на ночь. Было… странно. Крис колеблется и сминает салфетку в комок. В горле все еще саднит после вчерашнего. — Мы почти поцеловались, но я испугался, — усмехается он и сгибается в кресле, кладет локти себе на колени. — Сказал ей не играть со мной, а она ответила, что не играла. В другом углу комнаты доктор поправляет очки и смотрит еще более внимательно, чем до этого. — Я утром ушел, когда она спала, и потом был приступ, — продолжает Крис. — В бассейне. Я думал, что станет лучше, если она, ну, тоже чувствует… Не стало. И потом мы ходили в парк развлечений вдвоем, и завтра соревнования, и еще я написал трек, который признание ей, — Крису вдруг не хватает воздуха, и он почти готов подорваться со стула, только бы прекратить этот поток слов. Доктор выдерживает паузу и только потом мягко отвечает: — Звучит так, будто последнее время у вас было очень насыщено эмоциональными потрясениями. Она кажется Крису немного отстраненной, но, кажется, таким и должен быть психотерапевт. — Большинство моих пациентов с такой же проблемой, как у вас, действительно поправляются при проявлении взаимности. Дыхательные пути быстро восстанавливаются, и в конце концов не остается ни следа от болезни. На минуту виснет молчание, только тикают настенные часы, напоминая о том, что сегодняшний прием не вечный. — Мне кажется, ваша проблема не в отсутствии взаимности. Похоже, что ваше тело так страдает от недосказанности, хоть я и не могу утверждать наверняка, — доктор пожимает плечами, и Крис думает, что где-то это уже слышал. — Ваш организм не может выдерживать это все в одиночку, — она хмурится, находит какой-то буклет и всматривается в него. — Вы не обязаны молчать о том, что чувствуете. Ни ради нее, ни ради себя. Крис закрывает глаза, и на секунду ему кажется, что он дрожит. Кроссовки будто прирастают к полу, а тело вжимается в кресло, и идиотский кактус словно снова ломится наружу, как бы подтверждая то, что только что было произнесено. Когда сеанс заканчивается, Крис специально чуть задерживается у двери, будто пытаясь проверить, как же он себя чувствует. И единственное слово для описания, которое приходит ему в голову, — слово «никак». Крис выдыхает с шумом, будто это растворит в пустоту колючки внутри, и вдруг чувствует, что, может быть, он и правда готов. Готов помочь самому себе. Готов перестать бояться.

***

Бассейн вечером шумит меньше обычного. Это настолько непривычно, что мозг Криса сам по себе дорисовывает всплески и звон разрезаемой телами воды. Завтра соревнования, и тренеры гоняют только легкую разминку и растяжку. Крис сидит на краю, свесив ноги в воду. Под светом ламп она чуть зеленоватая и напоминает зацветшее озеро. В руках он крутит свою плавательную шапочку. Она желтая, с едва заметным логотипом, и Крис рассматривает ее так, будто видит впервые. Дорожки сегодня пустые, но скамейки все равно полны чужими спортивными сумками и бутылками с водой. — Подумываешь накрутить сотню кругов, чтобы убедить себя не нервничать? — голос Феликса звучит странно громко, перекрывая шум бассейна, и Крис дергается от неожиданности. Феликс подходит с дальнего конца помещения, тащит на плече сумку. Волосы завязаны в тугой пучок, а руки спрятаны в карманы спортивной куртки. — Я, вообще-то, уже размялся, — Крис потягивается и смотрит на друга в упор. — Сухую сделал, растяжку сделал, все как надо. Феликс фыркает. — Осталась разминка мозга. Крис приглашающе стучит по плитке рядом с собой, и Феликс опускается к нему прямо с сумкой, садится и скрещивает ноги. Хлопки смешиваются с шумом бассейна, и остается только фоновый гул. — Ну что, как там у предков? — Крис смотрит на параллельную стену, облицовка со временем начинает расплываться перед глазами. Спортсмены сидят группками, кто-то разговаривает с тренером, кто-то продолжает разминаться. Тяжелый вздох летит куда-то к воде, и Феликс вытягивает ноги, тянется к носкам, пока не начинает скрипеть в ушах. — Да как обычно. «Как учеба», «когда всех победишь», «что ты ешь», «когда уже девушка», «мы волнуемся», «ты ничего не рассказываешь», — Феликс полностью ложится на ноги и стонет. — О, хорошо… Он говорит это все обычным тоном, как будто это давно заученный список, осевший в голове много лет назад и регулярно напоминающий о своем существовании при каждом удобном случае. На пару секунд виснет тишина. Где-то далеко, как будто в соседнем здании, тренер раздраженно объясняет кому-то в тысячный раз, что нужно отталкиваться иначе. — Ну да, как обычно… — тянет Крис. — И как ты после этого твоего «как обычно»? — Да как обычно, — Феликс ржет и выпрямляется, Крис тоже улыбается. — Я привык, уже не трогает. Но спасибо, что спрашиваешь. Они встают, делают небольшую зарядку, гнутся в стороны, и кроссовки как-то даже по-приятному скрипят по полу. — Кстати, моя мелкая придет завтра, — Феликс расплывается в улыбке: той редкой, которая из сердца, и не из головы. — Остальные — нет, но она — да. — Сестра? — уточняет Крис, хотя и так знает каждого родственника Феликса по имени. Заочно. — Ага, — кивает Феликс. — Уже неделю меня терроризирует: «сколько у вас дорожек», «можно ли кричать», «а можно с плакатом», «а можно спуститься с трибун». Они хихикают по-доброму, ложатся на плитку, кладут руки под голову. Над стеклянным куполом темное небо, но невидимое напряжение все равно в головах. Не то чтобы соревнования были самым важным событием в их жизнях, но по какой-то причине отсчет до начала несет тревогу: липкую и вязкую, как клей, который застывает между пальцев. — У тебя теперь свой личный фан-клуб, — замечает Крис. Желтая шапочка лежит прямо у него на груди, и Крис тянет резину то в одну сторону, то в другую, смешно морщась. Феликс переворачивается на живот, кладет голову на руки и чуть поворачивается к Крису. — Оливия пообещала болеть и за тебя тоже, чемпион. И еще у нас есть Кики… Кстати, как парк развлечений? Крис фыркает. — Фан-клуб будет чуть больше, чем ты думаешь. Мои придут полным составом. А парк развлечений неловко, но нормально. Я ей в тире выиграл здорового плюшевого кенгуру, сейчас покажу, — он нащупывает в кармане телефон и находит фотку в галерее. — Ужасно уродливый, чувак, не мог выбрать что-то другое? — Феликс смеется, закрывая рот рукой, и Крис толкает его в бок так, что Феликс ойкает и перекатывается, чтобы чуть отдалиться. — У тебя нет вкуса. Они молчат пару минут. Небо сверху давит на купол, а купол — на них. Крису кажется, от давления неба стекло скоро пойдет трещинами и крупные осколки окажутся везде: в воде, на скамейках, на трибунах, на стартовых тумбах, запутаются в волнорезах и, в конце концов, приземлятся прямо на них. — Мы в разных группах, видел? — бросает Крис сторону Феликса. Желтая шапочка все еще в руках. — Да, — зевает Феликс, вытаскивая стартовые протоколы из сумки. — Ты вторая группа на сотню, я — третья. На пятидесятке ты передо мной. Удобно, будешь разогревать дорожку. — Ага, я для этого и нужен, — соглашается Крис и раскидывает ноги и руки звездочкой. Прямо как тогда на крыше общаги. — А я дописал сегодня трек. Феликс подбирается и садится, смотрит на Криса заинтересованно, но расспрашивать не очень хочет. — Тот самый с дыханием, от которого у меня потом еще три дня в ушах звенело без перерыва? — Да, — выдыхает Крис. — Получилось… очень лично. Там такой текст, что Кики сама все поймет. Феликс удивлен и не удивлен одновременно, пялится в пол, теребя ремешок своей сумки. — Дашь послушать? — Неа. Завтра опубликую, тогда все и послушаете. Тренер кричит через бассейн, зовет их подойти, и они обреченно переглядываются, но встают. Весь бассейн пропитан нервами, ощущением тянущих мышц и стрессом в каждой клеточке тела. — Не боишься? — на всякий случай спрашивает Феликс, пока они идут вдоль бортика рука об руку. Крис дышит глубоко, кровь почему-то стучит где-то в висках, а Крис слышит себя будто бы откуда-то изнутри. — Кажется, уже нет. Их шаги становятся все тише, сливаются со звуками чужих походок, чужих разговоров и чужих переживаний. У каждого внутри свои мысли и свои чувства, но все равно они подсознательно вдвоем. До соревнований остается один день. И никаких лишних слов: только вдох — выдох — старт.

***

Телефоны оживают одновременно, когда Крис с Феликсом уже выходят из бассейна. В кармане у Криса вибрация, у Феликса — очень странный пилик, который он поставил на уведомления сам. В audio_nightcrew падают только точка на карте и смайлик с большими умоляющими глазами. — О, призыв судьбы, — ржет Феликс и чешет голову. Волосы растрепались, он приглаживает их рукой и снова стягивает тонкой резинкой в маленький хвостик. — Ну что, погнали, чемпион? Они идут к общаге молча, периодически задевая друг друга плечами. Сумки болтаются и то и дело норовят ударить по бедру. Вечер влажный, теплый, но Крис все равно натягивает капюшон почти до глаз. Асфальт все еще хранит остатки дневной теплоты, а в воздухе пахнет эвкалиптом, приятно щекочущим нос. Кики сидит на крыльце на самой верхней ступеньке, поджав ноги. На коленях у нее ватман, под ногами — краски и кисточки, а еще блестки, скотч и большая коробка цветных маркеров. Она даже не слышит их шаги: настолько сконцентрированно водит кисточкой по бумаге. — Экипаж прибыл на помощь, — Феликс плюхается рядом и легко обнимает Кики сбоку, похлопывая по пояснице. — Рисуешь в поддержку своих суперсекретных фаворитов, о которых мы не в курсе? — он подмигивает, и Кики звонко смеется, как будто бы только этой шутки и ждала. У нее сегодня блестят глаза, и вообще она светится сильнее обычного. На щеках легкий румянец, а на скулах маленькие приклеенные звездочки. Волосы аккуратно лежат на плечах пляжными волнами, она одета в расклешенные джинсы, темную блузку с аккуратным вырезом и обувь на каблуке, как будто только что сбежала с собственного концерта. По сравнению с парнями, она выглядит настолько элегантно и нарядно, что со стороны смотрится так, будто они вообще не с ней, а просто мимо проходили. Крис опускается со второй стороны, но чуть на расстоянии: чтобы видеть и Кики, и ватман. Сердце странно успокаивается от самого ее вида: ее коленки, зажатый между ними маркер и цветной хаос, созвездиями разложенный по ступенькам. — Да-да, — подтверждает Кики, смеясь. — Мои секретные фавориты CH и F, кто бы это мог быть? Не скажу даже под угрозой расстрела! Феликс наклоняется, сует голову прямо в ватман. На плакате ровными большими буквами, будто под линейку, написано «TEAM CHRIS & FELIX — YOU’VE GOT THIS». Вокруг сердечки, которые она пыталась нарисовать одинаковыми, но одни вышли уже других, другие — больше. — Ого, я думал, ты напишешь нам что-нибудь типа «плыви или умри», — язвит Феликс, но под строгим взглядом Кики сразу затыкается. — Ладно, шучу. Очень красиво. — Это мы там такие маленькие человечки или это просто для фона? — встревает Крис, и у Кики внутри разливается тепло, как растянутая нагретая резина. — Это вы, — сообщает она серьезно и дорисовывает поверх головы одного из них маленькую желтую шапочку акрилом. — Мне нужен красный. Где красный? Крис нагибается, подбирает из-под ее ботинка сбежавшую тубу. Она прямо между подошвой и каблуком, и Крис осторожно выуживает ее пальцами. Запах цветов от Кики ударяет прямо в нос, и у Криса почти плывет перед глазами. Кики забирает тюбик, и они касаются друг друга на секунду, но Крис смотрит дольше, чем нужно. У Кики от кончика пальца до шеи бегут мурашки, и он снова преступно близко, почти так же, как в ту ночь. Она отводит глаза, но чувствует его взгляд на коже почти физически, как луч фонаря, прожигающий тело насквозь. Кики дорисовывает мультяшному Феликсу красную шапочку. Снизу на ватмане волны, дорожки и стартовые тумбы. Все слишком ровное, как будто она снова боится ошибиться и сделать не тот штрих, потому что малейшее движение все разрушит и превратит в руины. Крис с Феликсом придерживают ватман с двух сторон, Кики ставит маленькие буквы «CH» и «F» на дорожках и сдвигает плакат чуть ниже. — Я думала, вам понравится… Ну, для поддержки. — И правда очень красиво, — тихо произносит Крис. Даже слишком тихо, и Феликс делает вид, что его не существует. В углу ватмана он дорисовывает маленького желтого утенка цветным карандашом и подписывает буквой «O». Потом поворачивает ватман прямо у Кики на коленях и рисует еще одного с буквой «K». Кики покрывает их серебристыми блестками, они сыплются на бумагу со звуком шуршащего под ногами снега. Крис тем временем раскрашивает волны в голубой. — Слушай, а твоя сестра точно придет? — спрашивает Кики Феликса, не отрываясь от процесса. — Мне ей тоже плакат нарисовать? Феликс держит ватман одной рукой, телефон — второй. — Пишет, что точно будет. А плаката вам одного на двоих, наверное, хватит, — мычит он. — Хотя стой, пишет, что сама нарисует. Стоп, а «F» где? — Феликс замечает на дорожке «CH» и почти обижается. — Ну все, я вычеркиваю тебя из списка подружек. Кики хохочет, а Крис тыкает ему пальцем в соседнюю дорожку с его буквой. Они смеются втроем: свободно, без надрыва, и смех чуть глушит звуки университетского городка. Вдалеке кто-то катается на скейте, в соседнем здании хлопает входная дверь, и это все под стойкий аромат жареного лука из самого близкого к ним окна на первом этаже. — Готово, — Кики откидывается чуть назад, чтобы им было лучше видно. — Ваш вердикт? Феликс встает, почти подпрыгивая. Крис так и остается сидеть: совсем близко, и Кики плечом чувствует ритм его дыхания. — Десять из десяти, — спокойно отзывается он. — Даже двенадцать. — Одиннадцать, — поправляет Феликс. — Просто чтобы не зазнавалась, — и потягивается, вскидывая руки к небу. Кики осторожно сворачивает ватман, чтобы не смазать краски, и аккуратно связывает резинкой в три оборота. — Завтра я буду на трибунах первой, — одними уголками губ улыбается она. — И последней уйду. И, если что, я буду орать громче всех. У Феликса щелкает в груди, потому что Кики теперь уже ближе, чем семья, не считая младшей сестры. У Криса щелкает тоже — от подступающей к горлу нежности. — Прекрасно, я ослепну от плаката и оглохну от тебя, — Феликс картинно хватается за голову, и они все вместе смеются в который раз за вечер. — Ослепнешь от собственного успеха, — комментирует Кики. — А плакат — это так… Приятное дополнение. Они стоят еще пару минут втроем под теплым фонарем с мелко подрагивающим светом. Как команда, которой не нужен тренер, чтобы просто быть друг с другом рядом. — Спокойной ночи, — говорит Кики. — Увидимся утром, — отвечает Крис. — На старте, — добавляет Феликс и подмигивает. Парни спускаются по ступенькам вдвоем, а Кики остается на крыльце еще ненадолго, чтобы собрать все вещи и проверить, не забыла ли чего. На углу Крис оборачивается. Она стоит там, снова маленькая, с рулоном ватмана в руках, прижимает его к груди, как того плюшевого кенгуру, и медленно машет на прощание. Он машет в ответ. И снова длинно выдыхает. Завтра будет важнее, чем любой другой день. Завтра будет важно каждое сказанное слово, каждый короткий вздох и каждое дрожание ресниц. Даже если делать вид, что все неважно.