breathing underwater

Утро начинается не с будильника, а с мелких шумов из приоткрытого окна и уведомлений на телефоне. В комнате пахнет свежестью и весной, но Кики просыпается продрогшей, и тело ноет, будто это она вчера плыла три дисциплины. Она вспоминает крики Оливии и Ханны, брызги воды, подгоревшие хот-доги, посыпавшиеся с плаката блестки, объятия Криса и слезы его мамы. И то, как он вчера произнес ее имя. Как будто это что-то важное. Кики лежит поверх одеяла в той же одежде, в которой вчера провела весь день. На шее все еще медаль, которую Крис надел на нее, и она касается ее пальцами. Воспоминания и чувства накатывают заново, будто она снова там, на трибунах, в коридоре и на крыльце. И все вокруг пахнет хлоркой, Крисом, тревогой и… нежностью? Когда телефон вибрирует в очередной раз, она машинально тянется к нему, сгребает с тумбочки, будто это груда камешков. В шторке миллиард уведомлений, а в общем чате сообщение от Феликса: «Доброе утро всем, кто проснулся популярным. Остальным здоровья» Значок SoundCloud’а мигает приглашающе, и Кики замечает короткое «Breathing Underwater by CB97 — опубликовано недавно». Кики смотрит на строчку несколько минут и понимает смысл только с пятнадцатого прочтения. Она наконец просыпается окончательно, и сердце делает странный прыжок, будто она снова на аттракционе свободного падения, наверху снова прохладно, и хочется кричать. Кики подбирается, подтягивает колени к груди и нащупывает в кармане кейс с наушниками. Она надевает их, включает воспроизведение. И мир вокруг рушится, как будто кто-то пнул ногой пластиковую пирамидку. Первый звук в треке — тяжелое дыхание. Потом — всплеск. Как прыгнуть с бортика, но не плыть дальше, а застыть. Басы входят мягко, но тяжело, как темно-синяя глубокая вода. И Кики, конечно, вспоминает, как однажды уже слышала его черновик ночью в audio_nightcrew. Голос Криса появляется не сразу, после проигрыша. И звучит прозрачно, слегка подсвеченный автотюном. Fifteen, the sky was paper thin И у Кики по рукам бегут мурашки. То ли от его голоса, то ли от залетающего через приоткрытое окно ветра. В голосе Криса слишком много всего, что он обычно не позволяет слышать никому: страх, беспокойство, неуверенность, отчаяние и даже злость. Дыхание и басы давят на голову ослепляющим осознанием, и Кики узнает в треке себя. Конечно же, она узнает себя. You count, I drown No sound, no ground И Кики вдруг понимает, насколько сильно ей хочется плакать, хотя все хорошо. Или было хорошо. Ей даже не нужно додумывать. Все и так очевидно. Перед глазами ее кроссовки на влажной плитке, в руках — секундомер, сжатый в ладони до побеления костяшек, в воде желтая шапочка Криса и его широкая спина, светящаяся бледной кожей. В припеве строки будто действительно уходят под воду. Их слышно как из-под плотной пелены морской поверхности. Крис тонет. Но остается под водой не потому, что не может выплыть. Потому, что только оттуда может сказать то, что боится произнести на берегу. Как будто стена воды защитит его от неизведанного. Ведь так тише и незаметнее. Одну строку он произносит совсем шепотом, фоном за звуками плещущейся воды, смешанными с дыханием. Got flowers in my lungs every time I say your name И Кики бьет током. Желудок делает кульбит, и к горлу подступает тошнота. Липкая, неприятная, заполняющая все сознание. Слишком колючая, чтобы с этим осознанием можно было смириться. Давление в песне нарастает, и Кики борется с желанием просто выключить, потому что не может справиться с тем, что слышит. Но слова льются дальше, не спрашивая разрешения. I choke It's not your fault It's just your name Stuck in my throat Пальцы немеют, его дыхание в ее ушах, на кончиках пальцев, под воротом блузки и между прядями волос. Оно везде, заполняет каждую клеточку тела вместе со всем ураганом чувств, ворвавшимся в ее голову. Трек шумит в голове беспрерывным штормом, и Кики не может даже пошевелиться, хотя хочется. Хочется вскочить, хочется убежать, хочется сделать что-то, чтобы правдой в треке было не все. You count the beats, I hold my breath Between the lines of life and death Голос Криса переливается, строки тянутся, срываются, кричат и плачут одновременно, хоть Крис и звучит спокойно. Трек заканчивается, и под последним аккордом Кики узнает свой голос, записанный пару недель назад на петличку. Шшш И не остается ни единой крохи вероятности, что трек может быть не про нее. Сердце кажется разорванным в клочья, и Кики удивляется только тому, что оно еще имеет смелость биться. Она наконец находит в себе силы сползти с кровати. Ноги еле держат, лицо горит, и Кики кажется, что у нее поднялась температура. Она дергает занавески так, что почти срывает их с крючков, потом открывает окно настежь. Угол задевает коробочку с аккуратно сложенными проводами, и она летит со стола вниз, но Кики наплевать. Она перешагивает распластавшееся по полу месиво важных вещей и высовывается в окно половиной тела. Легкие будто зацементировали, и она никак не может вдохнуть достаточно кислорода. Умыться ледяной водой тоже не помогает, и она ложится обратно на одеяло, глядит в потолок пару минут, пока то, что разрывает изнутри, не становится еще более невыносимым. Она запускает трек заново. Слушает еще и еще. Столько раз, что запоминает почти каждую строчку. И с каждым разом чувствует себя все хуже. Ни единый звук из открытого окна не перекрывает дыхание Криса и всплески воды в ее голове. Феликс поднимает трубку со второго гудка. — Че случилось? — спрашивает он вместо «алло», потому что знает одно. Звонить Кики ненавидит даже больше, чем быть не идеальной. — Феликс… Феликс… — бормочет она в трубку. — Это же… это же по меня? У него ханахаки? — она выдыхает так тяжело, как будто только что пробежала полумарафон, и от шеи к спине у Кики бегут мурашки просто оттого, что она осмелилась это произнести. Пауза в динамике протяжная, невыносимая, и Кики почти готова заорать, лишь бы друг ответил быстрее. — Боже, Кики, — на том конце провода Феликс вздыхает и закрывает лицо рукой. — Я тебя сейчас реально запишу в список тупых, — обещает он. — Подожди секунду, я уже беру ручку. Кики просто задыхается от злости. Моральных сил перестает хватать даже на то, чтобы хотя бы открывать рот. — Черт, ну что ты за друг такой, — шепчет она в микрофон, и Феликс понимает, что она плачет. — Лучше бы не звонила. — Извини, — исправляется Феликс, пока она не бросила трубку, и продолжает без шуток и театра: — Да, про тебя. И да, ханахаки тоже. У Кики внутри падает все, даже то, что уже упало. Она всхлипывает в трубку и жмет отбой, не слушая от Феликса, что «все будет хорошо» и «разберетесь, не малые же дети». Экран гаснет, в ушах по-прежнему стучит Breathing Underwater и два «да», произнесенные Феликсом. Кики сидит на кровати еще пару секунд, заново учась дышать. Слезы иссякают быстро, она вытирает мокрые дорожки рукой и рассматривает растекшуюся по пальцам влагу. Потом подрывается, стягивает волосы в небрежный хвост, и медаль на шее звякает о дверь. Как-то неосознанно она оказывается в коридоре. Потом — на лестнице. На улице. И вот уже общага Криса пахнет чужими завтраками, стиральным порошком и музыкальными инструментами, спрятанными по комнатам. На стенах облезлые объявления с предложениями работы, правила проживания и афиши выступлений. Где-то кто-то орет по видеосвязи, у кого-то еще не закончилась ночная пьянка, а кто-то уже записывает барабаны так громко, что акустические панели не спасают. Но на его этаже вдруг слишком тихо. Кики считает двери, пока не доходит до нужной. Ее шаги звучат слишком громко, будто она не в наскоро обутых кроссовках, а на тонких каблуках. Кики морщится, сглатывает слюну, и она почти застревает в горле. В дверь летят ровно два коротких стука. Кики не выдерживает, и пальцы опускаются еще и на звонок, жмут его коротко, но решительно. Крис открывает почти сразу. Он стоит босиком, с мокрыми волосами, в белой майке без рукавов и растянутых домашних штанах. Вид у него такой, будто он работал всю ночь. В основном над тем, чтобы не дать себе развалиться по кусочкам. Кики смотрит на него, и внутри все сжимается до размеров иссохшего изюма. Ей нужно сказать так много, но не выходит выдавить из себя ни единого звука. Он смотрит на нее пару секунд, и эта пара секунд в голове ощущается как целая жизнь. А Breathing Underwater все еще в ее голове, и он звучит так, будто кто-то наконец выдохнул годы невыносимой боли. Когда Крис произносит «привет», то голос звучит хрипло и шершаво: последствия вчерашних криков после финиша эстафеты. Он замечает медаль у нее на груди, тени под глазами. Смотрит на бледное лицо, дрожащие губы и то, как судорожно она сжимает ремешок сумочки. У Кики в голове миллиард вопросов. «Почему ты не сказал», «как давно» и «почему я» застревают между с болью стиснутыми зубами, и она просто стоит там, в коридоре. Маленькая, ссутулившаяся, но отчего-то все равно красивая. — Ты… — начинает Крис, но голос надламывается. — Ты трек слушала. В горле у обоих саднит, как после не выпущенного крика, Кики кивает едва заметно, и Крис отходит от двери, впуская ее в комнату. Она заходит внутрь медленно, будто боится. Комната вся пропахла Крисом, и от этого почти кружится голова. На подоконнике маленький кактус, тянущийся к свету, на столе ноутбук с открытым проектом, где миллион дорожек, постель застелена, но вчерашняя спортивная сумка так и не разобрана и валяется у окна. Она разворачивается обратно к Крису, который все еще стоит у закрытой двери, но слова так и не появляются. Она смотрит на него огромными невидящими глазами, и Крис и сам не знает, что должен сейчас сказать. Сколько бы он ни думал, подготовиться к этому моменту так и не удалось. Крис подходит ближе, и мир сужается до четырех стен и его Hugo Boss, невидимым слоем застывшего на чистой кожей. — Знаешь что, да к черту все, — выдыхает он протяжно, почти болезненно. Их взгляды встречаются. Бледные, утомленные и разбитые. И поцелуй случается как неизбежность, наконец схваченная за хвост. Крис кладет ладонь Кики на щеку, гладит, и жар его кожи обжигает, как касание самого солнца. Кики дрожит, дышит рвано, но кладет свои пальцы поверх его руки. Второй ладонью он проводит по ее голове, опускается на шею. И притягивает к себе. И целует. Не резко, но жадно. Как будто был уверен, что этого не произойдет никогда. Она отвечает сразу, без паузы, ловит его губы и жмется ближе. Его рука падает ей на талию, словно Крис боится, что она сбежит, стоит только отпустить. Ее губы холодные, на вкус как клубника, и Крис целует нежно, мягко, согревая. Кики вцепляется в его майку на спине, вжимается в его тело так, что он чувствует, как колотится ее сердце, и губы ласкают его губы со всем трепетом, который Кики хранила в себе все это время. Поцелуй растягивается, становится глубже, у Кики во рту вкус ментола с языка Криса, и в мире больше нет ничего, кроме них двоих. Нет ни этой комнаты, ни акустических панелей, ни микрофона, поднятого на стойке, ни кактуса на подоконнике. Есть только его язык у нее во рту и ее губы, сладко липнущие к его губам. Крис втягивает носом воздух и выставляет ногу так, что его бедро прижимает Кики еще ближе, хотя вроде как и так ближе некуда. Ее пальцы на его плечах и предплечьях, сжимают робко, лезут на ключицы и украдкой под майку на спине, и у Криса все стучит внутри, словно в сердце встроили огромный барабан. Он целует ее еще дольше и еще горячее, пальцы скользят по ее позвоночнику, возвращаются на талию, потом нащупывают на животе под блузкой ту самую родинку, и этот момент ощущается таким правильным, будто боль наконец растворяется, даже не делясь на двоих. Крис облизывает ее губы, снова углубляет поцелуй и ртом ловит каждый ее случайный полустон. Вся комната превращается в один сплошной звук поцелуя, одно сплошное дрожание закрытых ресниц и одно сплошное касание на каждом сантиметре кожи. Крис делает глубокий вздох, только чтобы поцеловать снова, и именно в этот момент что-то идет не так. Знакомый укол под ребрами предупреждает не заблаговременно, колючки рвутся наружу активнее, чем в любой другой приступ, и все рушится, как дряхлый деревянный дом под снос. Вдох обрывается, и Крис вырывается из объятий резко, отстраняясь почти с силой, и в глазах белеет до яркости только выпавшего глянцево блестящего снега. Совсем как в первый его приступ. Кики только на пару секунд позже понимает, что происходит, но Крис уже кашляет колючками громко и невыносимо, теплая кровь капает на линолеум, брызгает на белоснежный ковер, не задерживаясь в дрожащей руке. Он пытается вдыхать, но болезнь не позволяет, разрывая легкие на куски. Колючки впиваются в ладонь, падают на серые штаны. Больше не крошечные, не мягкие и не прозрачные. Твердые и жестокие. Кики мечется, просит Криса сесть, касается его плеча, но он отдергивается от нее, как от ожога, поднимает руку в жесте, запрещающем его трогать, и плюхается прямо на покрасневший влажный пол. — Дай… дай помогу, — умоляет Кики, почти плача, а Крис мотает головой и просит хриплым еле уловимым голосом: — Уйди, прошу. Глаза слезятся от боли, Крис не видит почти ничего, но больнее, чем болезнь, — само осознание того, что Кики это все видит. — Я не оставлю тебя, — Кики опускается на колени перед ним, но Крис отползает из последних сил. Паника поднимается внутри не от того, что он умирает. К этому странным образом он уже привык. Ужасно наконец стать достаточно сильным для того, чтобы решиться на что-то, а через пару минут оказаться самым беспомощным и жалким существом на планете перед тем, кого любишь. — Уходи. Сейчас же, — рычит Крис так злобно, насколько может. — Иначе мне придется уйти самому. Он протягивает руку: не к ней, к двери. Жест не терпит пререканий, он не просьба, а приказ. И от этого больно еще больше. Обоим. Кики стоит посреди его комнаты, ощущая себя так, будто находится в эпицентре стихийного бедствия, и не понимает, как можно уйти. Не сейчас. Не в такой ситуации. Не от Криса. Кактус на подоконнике молча наблюдает за происходящим, как в кинотеатре, будто это не его вина (и это не его вина). Экран ноутбука гаснет, словно уже устал на все это смотреть. — Черт, — Крис опирается рукой на окровавленный пол, чтобы подняться, но Кики перебивает: — Хорошо, я уйду. И делает шаг назад. Потом еще один. Всепоглощающая вина заполняет каждый сосуд, и голова начинает болеть от долбящего дятлом в мозг осознания. Она смотрит на Криса, сидящего в луже собственной крови, и каждый шаг дается ей с трудом. Как будто это предательство. — Пожалуйста… пожалуйста, дай знать, когда станет лучше, — шепчет Кики и закрывает за собой дверь. Тихо, придерживая ручку, чтобы не хлопнула. Чтобы не сделать еще хуже. Коридор встречает убийственной тишиной. Как будто за дверью не было кашля, который невозможно сдержать, колючек на полу и сгустков слишком бордовой крови, липнущей к губам. Кики прижимается стеной к белой холодной стене, обои с жесткими бугорками впиваются в лопатки, она сползает вниз и закрывает лицо ладонями. В груди жжет так, будто кактус пророс и у нее внутри тоже, хотя Кики знает, что эта болезнь принадлежит совсем не ей. Где-то за дверью Крис кашляет до хрипа и испепеляющего бессилия. А на SoundCloud Breathing Underwater тем временем набирает шестидесятую тысячу прослушиваний. Трек разлетается по всему интернету, шерится на форумах и в чатах, звучит у кого-то из колонок, и даже кто-то из известных артистов постит превью у себя в инсте. Сэмпл-пак из трека расходится, как горячие пирожки, счет Криса на платформе пополняется виртуальными монетами, но это сейчас так неважно. Крис и Кики еще долго сидят на полу по обе стороны от разделяющей их стены. Она, кажется, растет между ними с каждой секундой, уплотняясь бетоном по чистой случайности, просто потому что кто-то ошибся с замерами в строительном проекте или выделил на него слишком большой бюджет. У Криса наконец получается вдохнуть так, чтобы воздух дошел куда надо. А Кики кажется, что лучше бы она никогда и не дышала. Вдох. Выдох. И они оба под водой.

***

Кики идет по улице на ватных ногах. Все звуки приглушены, как если бы кто-то накрыл их слишком теплым одеялом, в ушах стучит только собственный пульс. Стучит так неровно, что даже шаги сбиваются, и Кики кажется, что она разучилась ходить. Она даже не замечает, как находит в телефоне приложение каршеринга, как открывает ближайшую машину и оказывается на водительском сиденьи. Сумка летит на соседнее кресло, и Кики почти забывает пристегнуться, но умное авто заставляет все же сделать это, не затыкая противный предупреждающий писк. Маршрут перестраивается трижды, кондиционер шумит, будто готов испустить последний дух, но в итоге машина доставляет ее в Парраматту ближе к полудню. Туда, где она жила когда-то. До переезда к Крису по соседству, до музыкального кампуса, до секундомера и желтой шапочки, быстро мелькающей в густой сильно хлорированной воде. До всего этого. Она выходит из машины не сразу, еще сидит несколько минут, вцепившись в руль, с выключенным зажиганием. Солнце уже высоко, и воздух душит, будто специально. Будто она это заслужила. Скейт-парк почти пустой. На одной из бетонных чаш двое подростков тренируют трюки, рядом валяется еще несколько скейтов, бутылка с водой и плеер. Кики подходит почти на автомате. — Эй… не одолжите один? — спрашивает разрешения она, и голос раздается удивительно звонко и громко. Как перед хорошим выступлением. — А ты не ушатаешь? — один из ребят останавливается и осматривает ее внимательно. Растрепанная, со слишком белым для австралийки лицом, в мятой вчерашней одежде, она выглядит не лучшим образом, но вряд ли кто-то, кто выглядит так, окажется злостным преступником, крадущим скейтборд у детей. — Может, и ушатаю, — качает Кики головой. — Но, если ушатаю, оплачу тебе новый, — обещает она, и мальчишка машет рукой, мол, ладно, бери. Скейт ложится под ногу так, будто это ее собственный. Тот самый из детства, цвета морской волны, обклеенный глупыми стикерами с Дональдом Даком, но в конце концов забытый где-то в родительской кладовой. Кики снимает медаль с шеи и убирает в сумку, которую бросает перед свободной рампой. Тело вспоминает движения так быстро, будто никогда их и не забывало вовсе. Она делает несколько кругов по периметру без трюков и выпендривания, просто катается, ловя ртом гоняющийся за ней ветер. Просто скорость. Просто движение. Просто она и скейт. Но Крис все еще в ее голове. Выдыхающий звенящую в ушах боль в трек. Захлебывающийся собственной кровью. Целующий ее так, будто ждал этого всю свою жизнь. Втихаря хихикающий в ее прихожей, когда вместе с Феликсом пробрался в ее комнату, пока она спала. Выигрывающий пятидесятиметровку в непривычно шумном бассейне. Сидящий рядом с ней на лекции. И хрипящий колючками, выпадающими изо рта. Сердце делает сбой, и Кики ускоряется. Еще круг. И еще. Пока скорость не становится достаточно высокой для того, чтобы ощущаться правильной. Телефон вибрирует в кармане, и она останавливается у края, ловит доску руками. На экране — сообщение от Феликса: «Ну че там?» Кики хмыкает и набирает: «Че-то» По ту сторону экрана Феликс наверняка закатывает глаза. «Ты где?» Вес телефона начинает чувствоваться в руке чужим, и Кики хочется снова поскорее вернуться к движению и ветру. «В Парраматте в скейт-парке» «Серьезно щас? — летит от Феликса. Кики не отвечает, и он шлет следующее сообщение следом: — Вы говорили?» У Кики сосет под ложечкой, парк вдруг кажется слишком жарким и слишком лишним, но она отвечает, не колеблясь. «Мы целовались. Потом у него был приступ. И он выставил меня за дверь» Кики кладет телефон к сумке и возвращается на рампу. Она разгоняется быстро, за пару кругов, работает с весом, и тело само вспоминает фигуру, которую раньше делало так легко. Подъем на вертикаль, легкое касание верхними колесами и носом доски края и возвращение назад. Рок ту фейки выходит сам собой, будто ей снова четырнадцать, в наушниках Аврил Лавин, и затянутая на детской голове кепка немного закрывает обзор. «Черт… — приходит следом в чат. — Схожу к нему». На прямой линия становится слишком быстрой и острой, но Кики не сбавляет. Наоборот, закладывает длинную дугу и дергается в попытке сделать олли. У нее выходит с первого раза, эйфория растет в груди, Кики снова разгоняется и повторяет трюк. Но момент неудачный, и мысли быстрее тела. Ей не хватает несколько сантиметров. Колесо ловит заглаженную, но все еще хорошо заметную трещину у спуска, доска уходит из-под ноги, равновесие рушится, и Кики летит на твердый бетон голыми коленками. Ударяется и скользит еще несколько метров на рампе по инерции. Кожа облупляется трением, горит, и кровь проступает сразу же, течет яркими дорожками по голени и затекает в кроссовки. Кики не вскрикивает, но вздыхает. Просто кладет ладони на теплый бетон и дышит. Глубоко. Больно. Обреченно. Виновато, но с проблесками легкости. Потому что пусть ей тоже достанется. Так даже лучше. Потому что больно должно быть вовсе не Крису. «Не убейся там. По возможности», — телефон снова вибрирует сообщением от Феликса, но Кики не смотрит. Теперь у ее боли есть место. Физическое. Не то безымянное «где-то внутри», а с настоящими зреющими синяками, которые она заслужила. Она переворачивается на спину и остается лежать на жаре. Солнце печет разодранные ноги, будто жарит их на сковородке, в воздухе запах крови и пыли, и Кики рада. Улыбается, как полоумная. Она смотрит на длинную тень от рампы, на мальчишек, что перестали кататься, глядя на нее, и слезы снова просятся из глаз, падают на бетон, стекая со щек и обливая тонкую шею. И Кики думает, что это хорошо, что она упала. Физическая боль возвращает ощущение жизни. Ведь иногда кажется, что все вокруг не по-настоящему. А оно по-настоящему, как бы ни хотелось верить в обратное.