mute

Крис не спит почти всю ночь. Пару минут дремлет на полу, пару минут — на кровати, еще пару — сидя у стены, пока кашель не стихает до терпимого состояния. Любое положение тела недостаточно удобное, чтобы не приносить дискомфорт, и к утру в голове только зияющая пустота вперемежку с мигренью. Феликс приходит минута в минуту, как и договаривались. Тревога на лице маскируется клоунской маской местного шутника и показным раздражением. На самом же деле в груди саднит, как будто плохо ему самому. — Пойдем, — командует он, когда Крис натягивает рубашку. — Я могу и сам, — как обычно, начинает Крис любимую шарманку, но Феликс не церемонится: — Закрой рот, — перебивает он сухо. — Понял меня? Крис, конечно, понимает. Но заботу принять слишком сложно. Почти невыносимо. Потому что хочется оградить любимых людей от плохого. А выходит только колко и жестоко. В коридоре клиники сегодня пахнет паникой и отчаянием, словно все пациенты тоже медленно умирают. Крис сидит на пластиковом стуле, тупо залипая в окно, в котором ничего не происходит. В легких тяжесть, с каждой минутой все хуже, но он уже почти привык. Окровавленную футболку он выбросил, ковер оттер, как смог, но вкус крови, кажется, впитался в кожу, как новая неотъемлемая часть его жизни. Или смерти. Его вызывают по имени и фамилии, и он поднимается слишком резко. Уставшее тело шлет в глаза звездочки, и Крису приходится сделать дополнительное усилие, чтобы прийти в относительную норму. Феликс, сидевший рядом, было подрывается, но в кабинет его не впускают. — Ты как? — в четвертый раз за последние десять минут спрашивает он. — Норм, — в четвертый раз врет в ответ Крис, прежде чем за ним закрывается дверь. В помещении для рентгена зябко, и у Криса по спине бегут мурашки, когда он остается в одежде только снизу. Его просят прижаться к пластине, положить подбородок на холодный металл, и, когда начинаются указания дышать — не дышать, становится все труднее строить из себя здорового. Он и вдохнуть-то нормально не может, все внутри ощущается так, будто самый большой в мире пустынный кактус наконец распрямился в нем в полный рост, завоевав его тело. Как только из машины вылезает снимок с противным писком, его отправляют к доктору. Тому отстраненному типу, который и диагностировал ему ханахаки. И в какой-то момент у Криса складывается ощущение, что из этого кабинета он никогда и не выходил. Снимки лежат на широком столе, светясь черными и белыми прожилками, что должны складываться в картинку его организма. Доктор водит верхней частью ручки по снимку, и Крис делает вид, что видит что-то, кроме пятен, выглядящих не меньше черных дыр. — Вот это, — доктор тыкает в самое большое пятно, — в последний раз было гораздо меньше. Цветок растет очень быстро и очень агрессивно. Слова звучат как из-под слоя воды. Как из утопленного радиоприемника. Как подобие эха на дне океана. — Я не буду пугать вас страшными словами, вы и без того все знаете, — продолжает врач и поднимает очки, будто сегодня на нервах. — Но динамика… плохая. И если в больнице тебе говорят, что динамика плохая, то на самом деле дела хуже некуда. Крис понимает это прекрасно, но за окном все еще не рушится город, не падают дома и не бегут люди от воображаемой катастрофы. Как и тогда, когда он впервые услышал свой диагноз. Никому нет дела до его болезни. Жизнь ползет своим течением дальше вне зависимости от того, умрет ли он завтра. Он слушает о том, что ему назначат дополнительные обследования, пропишут более сильные таблетки и еще горстку поддерживающих его разваливающееся тело. Проходят минуты, но Крису кажется, что часы. — А откуда… столько новых очагов? — вдруг бормочет он хрипло впервые за прием. — Стрессовые скачки состояния, — отвечают ему просто, и Крис понимает, что и без того знал ответ. — Вам нужно избегать ситуаций, которые провоцируют резкое ухудшение. И это звучит так, будто доктор только что произнес имя Кики вслух. Прямо ему в ухо. В груди снова схватывает, но Крис игнорирует ощущение, будто оно уйдет, если не обращать на него внимания. Он кивает, подписывает очередные бумаги, и все в кабинете делают вид, что это обычная простуда. Лечится на раз-два горячим чаем и спреем в горло. Но на самом деле Крис, конечно, угасает с каждой растраченной минутой. Ломается, горит, и внутри все постепенно сжигается дотла. А сожженное не должно болеть. Но только не у Криса.

***

И дни летят так, будто Кики с Крисом никогда не были знакомы. В кампусе все по-прежнему: пахнет проводами, так любимым Кики кофе, фломастерами и бумагой. В репетиционных аудиториях фальшивят по расписанию, в лекционных — записывают корявые бессмысленные конспекты, просто чтобы занять время. Только audio_nightcrew перестает быть audio_nightcrew. Зеленые кружочки больше не загораются по вечерам, никто не сводит, шеря экран, никто не жует яблоко прямо в микрофон. В общем чате так и висит Феликсово «Доброе утро всем, кто проснулся популярным. Остальным здоровья». Два просмотра и ни одного ответа. А дальше — сгибающая пополам пустота. На занятиях они все так же сидят рядом. Только Феликс теперь между ними в роли живого барьера. Он смотрит то на Кики, то на Криса, то в ноут. И пишет одно и то же слово сто раз подряд, только чтобы не взорваться. Крис каждый день сидит прямо, неподвижно, будто во всем здании универа существует одна-единственная точка, в которую он может позволить себе смотреть. Но, если приглядеться, у него дрожат то пальцы, то колени. Кики видит каждый крошечный срыв, потому что наблюдает украдкой, искоса, даже если делает вид, что не смотрит. И это ранит хуже самого болючего пореза. «Давай поговорим» и «Мне страшно», адресованные Крису, висят в диалоге в мессенджере неделями, и Кики не может сделать абсолютно ничего. Потому что если бы он хотел, то уже бы ответил. А если не хочет, то она не имеет права продолжать пытаться. Крис, конечно, видит, ее разбитые ноги, то заживающие, то снова с оторванной коркой. Кики прикладывает салфетки то и дело, чтобы ничего не запачкать, а иногда ковыряет раны прямо на парах. И хочется ударить ее по рукам, чтобы прекратила, обнять, чтобы не нервничала, и снова поработать вместе над каким-то проектом. Рассказать, как писал трек про нее, рассказать, как ее не хватает. Но вместо этого Крис только взращивает злость в сердце. Чтобы не навредить. Чтобы не сделать еще хуже. Ни ей, ни себе. На вокале голос Кики совсем не слушается. Слова застревают в горле, ноты не даются, а в мыслях колоколом стучит одна строка: Got flowers in my lungs every time I say your name

***

В бассейн Крис возвращается спустя неделю. Раньше, чем сказал доктор, но позже, чем попросил тренер. Но только потому, что знает, что если не вернется сейчас, то не вернется вообще никогда. С самого первого дня, когда папа научил его плавать, он был привязан к воде как к лучшему другу. У Криса никогда не было причин пропустить бассейн. Спорт такое не прощает. А любимый спорт — тем более. В раздевалке все еще будто пахнет соревнованиями. Забытые золотистые шапочки лежат в выемках для сумок, и Крис машинально собирает их в одну стопку. Будто пытается навести порядок в своей жизни хотя бы так. В душевых пахнет сыростью и дешевым дезодорантом, и эти запахи напоминают Крису осень, хотя время года, напротив, стремится к жаре. Просто весь мир вокруг Криса одним хорошо начавшимся днем вдруг блекнет и тускнеет, и унылым становится даже ярко-голубое небо, даже изумрудная трава и даже полка с медалями, на которой не хватает одной. Крис переодевается без лишних движений. Стягивает уличную одежду экономно, будто боится перетрудиться, потом сидит на скамейке сильно дольше, чем нужно. Ханахаки в последние дни немного попускает, смиряется с тем, что Крис боец. Но вернуться к плаванию все равно почти страшно. Страшно, что все вдруг закончится. Что Кики так и будет до последнего момента рядом, но одновременно так далеко. Страшно, что Феликс так и будет жилеткой для страданий и прослойкой между двумя напряжениями. Страшно, что родители узнают слишком поздно. Страшно, что младшие сестра и брат вырастут без него. Крис захлопывает дверь шкафчика, и стук отдается в грудине выстрелом из самой большой пушки. Он прикладывает ладонь к двери, чтобы не дрожала и не дребезжала, стоит так еще минуту, а потом все же проходит в бассейн. И вода принимает его как своего. Будто он никогда и не прекращал плавать. Она обволакивает, как объятие. Как утренняя нега и как теплый поцелуй. На первой дорожке никого, и тренер машет с бортика, что-то говорит про технику и время, но Крису настолько наплевать, что он даже не пытается делать вид, что слушает. Первое туда-обратно дается тяжело. Тело сопротивляется, тянет вниз, как будто на шее камень, но Крис слишком боец, чтобы поддаться так просто. Второй круг выходит полегче, и даже легким в воде как будто проще. Словно на самом деле он рыба, а не человек, и от этого все проблемы. Крис плывет механически, как робот, стараясь выиграть себе немного покоя хотя бы на тренировке. Вдох, выдох. Не думать. Ноль эмоций, ноль иллюзий. Дыхание, конечно, все равно сбивается через несколько заходов. Сильно раньше, чем обычно. Крис выныривает, цепляется за бортик, и горло снова колет, но кашель так и не вырывается наружу. Он успокаивается, сидит там, внутри, будто усмиренный и закрытый на замок в темном сыром погребе. На пальце, давящем бортик, маленький след от одной из выпавших днями ранее колючек. Напоминает о том, что болезнь близко, даже если кажется, что все под контролем. Крис ныряет снова, отдышавшись. Потому что это единственный способ спрятаться от себя самого.

***

Кики избегает бассейна так, будто его закрыли на ремонт и на всякий случай отсоединили от основного кампуса. Маршруты по коридорам меняются самым изощренным способом из возможных. Раньше она частенько сокращала путь через стеклянный коридор, в котором всегда пахло хлоркой и резиной. Теперь же — делает крюк через двор, петляя между деревьями и фонарными столбами. Она больше не приходит на пары раньше, чтобы попить свой любимый слишком сладкий кофе, болтая с Крисом и Феликсом. Только берет у Бекки стаканчик навынос и сэндвич, пьет дома или на крыльце самого дальнего здания в кампусе в одиночестве. Потому что смотреть на Криса и не иметь возможности что-либо сказать невыносимо. Уж лучше и вовсе не смотреть. Его трек везде. В наушниках девочки, сидящей на общажном подоконнике. В колонках у парней с третьего курса. В инсте, на фейсбуке, в твиттере и в каждом чате каждого мессенджера. В чужом комментарии, где кто-то спрашивает «Что это вообще было?», а ему отвечают: «Тыдыщ в сердце, бро». Кики выключает все уведомления и удаляет половину приложений, только чтобы отвлечься. Это не помогает. Каждая строчка уже давно выучена наизусть и засела в голове, и не думая вылезать. Каждый вдох, каждый всплеск и каждый хвост реверба Кики прочно отпечатала в своей памяти, чтобы болело и не забывало. На одном из вокальных занятий препод останавливает всех на середине песни и говорит что-то о том, что нужно больше чувства. И Кики только хочется спросить, куда еще. Разве может быть еще больше? С самых первых дней, с тех пор, как узнала, она перестает нормально спать. Вещей, которые напоминают о Крисе, с каждым днем все меньше, соцсети удалены, наушники спрятаны на самую дальнюю полку шкафа, ежедневные пробежки выматывают ее до такого состояния, что Кики едва может стоять, но сон не приходит. Отвлекающий фактор нельзя удалить из телефона или накрыть покрывалом, как клетку с чирикающим попугаем. Он у нее в голове и в соседней общаге, кашляет колючками, делая вид, что ее не существует. И только плюшевый кенгуру на кровати в комнате Кики сидит с грустным видом. Кажется, даже его уже все достали.

***

Феликс живет между двумя таймлайнами. В первом он улыбается, вспоминая эстафету, их совместный взлетевший проект. Читает редкие сообщения от Хэйзел, от которых приходит в восторг, работает на любимой работе и просто наслаждается теми короткими вспышками счастья, которые подкидывает ему жизнь. Во втором — он плотный буфер между слишком проблемными взаимоотношениями двух близких ему людей, который не просил для себя этой роли. audio_nightcrew все еще молчит гиперболизированно растянутой тишиной, только личные сообщения горят уведомлениями. «Я не знаю, что мне делать» и «Это моя вина» от Кики. И «Отвали, я разберусь сам» — от Криса. Феликс сидит в студии, краем уха слушая идущую за стеклом запись. Удивительным образом ему пока еще периодически удается абстрагироваться от сложившейся ситуации. «Прогулка завтра в силе?» — взлетает сообщение от Хэйзел, но он смахивает его в шторке. Кики и Крису хочется написать одно и то же: «Вы оба ведете себя как идиоты» С короткой припиской: «Особенно Крис». Феликс даже набирает в общий чат «Вы реально собираетесь до конца ваших дней делать вид, что друг друга не существует?», но стирает. Это не имеет смысла. Крис слишком упрямый. А Кики и без того почти готова шагнуть в окно, лишь бы ему стало легче. Поэтому просто шлет Кики: «Он держится, не переживай так». За стеклом в боксе группа друзей дурачится, лупит по барабанам, девушка высоко поет в микрофон. Это все у него в ушах, и от этого тошно, потому что это жизнь, которая у него была, но которой не осталось. Он любит их обоих. В разных плоскостях, каждого по-своему, но одинаково сильно. И сердце болит за обоих. Ощущение, что он по своей же воле растягивается в разные стороны, как старый тугой канат на физре, нарастает со страшной силой, да так, что хочется отчислиться и уехать на другой конец Австралии. На этот раз всерьез. — Я устал, — говорит Феликс в потолок. За стеклом его все равно не слышно, talkback отключен, и Феликс наедине с болезненной духотой помещения. И думает, что, вообще-то, просто хотел плавать и играть музыку. У него было двое лучших друзей, а остались только две измученные четверти, прозрачные тени тех людей, которых он знал. Тишина, конечно, не отвечает. Скажи это все цветку, растущему у Криса в легких, и он рассмеется. Скажи это Кики — она попросит прощения. Поэтому он не говорит никому. Только отвечает Хэйзел: «Конечно. Жду не дождусь». И следом отправляет розовое сердечко.

***

Кики возвращает медаль, когда на нее становится тошно смотреть. Она жжет полку, прикроватную тумбочку, дальнюю полку шкафа и даже пол под кроватью. Кики не ждет момента. Просто берет с собой в универ, пряча в кармане. И кладет на ноутбук Криса, когда он выходит в конце пары в туалет. Крис возвращается на перерыве и находит ее. Ремешок аккуратно свернут, будто на продажу, холодный металл до сих пор хранит ее запах, и Крису становится больно. В этот раз не от ханахаки. Просто от обиды. И от того, что подвел ее. Руки дрожат, когда он касается ремешка. На краю медали засохшая кровь, маленькое еле видное пятно. Он удивился бы, если бы не помнил, что в тот день на Кики была медаль. В тот день, когда он залил кровью всю комнату. В тот день, когда она разбила ноги в скейт-парке. Это уже потом рассказал Феликс. Он, конечно, забирает медаль. Несколько дней злится, вертит ее в руках, вычищает крохотное пятнышко старой зубной щеткой, и она неприятно шуршит по металлу, но Крис думает, что поделом. И пыхтит над медалью, пока она не начинает блестеть, будто отполированная в специализированной мастерской. И однажды Крис дрогнет. И пишет Феликсу в один из вечеров: «Не знаешь, где Кики?». А Феликс, как настоящий друг, не лезет в душу и не узнает, почему он спрашивает. Только отвечает коротко: «Со мной в студии. Сейчас провожу ее домой» Сидней почему-то вымирает, когда они выходят из здания и шлепают к общаге. Фонарей мало, и весна унылая, а Феликс что-то щебечет, делая вид, что все как прежде. Рассказывает про Хэйзел, но осторожно, ненавязчиво, боясь сделать больно контрастирующей картинкой своей налаживающейся личной жизни. Кики слушает даже слишком внимательно для человека, почти ничего не съевшего за последнюю неделю. Кивает, комментирует, даже шутит, но для Феликса это выглядит как плохая пародия. Но он, конечно, на это не указывает. Просто принимает как есть, ценя то, что Кики рядом даже тогда, когда сама не справляется. — Ты ведь знаешь, что он не ненавидит тебя? И не злится, — говорит Феликс, когда темы иссякают. Кики кивает послушно, но в голове пусто, и она больше не верит, чем верит. — Просто он делает, как умеет. Точнее, совсем не умеет. Феликс вдруг смеется коротко. Немного горько. Но Кики улыбается тоже и благодарит за поддержку. А Сидней звучит машинами экстренной помощи, музыкой с пляжа и далеким шумом воды. Внутри у Кики пустота. Прожженная дырка. Будто кто-то очень ювелирно прожег круг на листе бумаги, не задев все остальное. Внешнюю оболочку. И она уже не знает, трогает ли ее еще хоть что-то в этой жизни. Когда они доходят до общежития Кики, в разговоре пауза. Все темы вдруг становятся слишком избитыми и слишком очевидными, и они двое просто смотрят под ноги, будто там вся истина. Феликс замечает тень под фонарем первым. И хватает Кики за локоть, разворачивая ее к себе, прежде чем она успевает заметить. — Только не пугайся. Кики оборачивается так быстро, будто Феликс только что приказал довести себя до сердечного приступа. Сердце падает будто с десятиэтажной высоты, и Кики понимает, что, естественно, еще осталось то, что ее трогает. Кто. И, даже если в первую секунду кажется, что на крыльце кто-то из соседей, во вторую секунду Кики узнает Криса безошибочно. Несмотря на то, что он в толстовке с капюшоном размера на три больше, чем надо, и в каких-то дурацких кроксах, какие не носил никогда в жизни. Он не то, что стоит, скорее лежит на перилах, оперевшись всем телом, и Кики вспоминает тот вечер, когда здесь же попросила его остаться с ней на ночь. А он согласился. Несмотря на то, что его разрывало изнутри. И в груди у Кики снова ноют чувство вины, сожаление, злость и любовь. За последние недели она так много думала обо всем, что решила, что может называть это чувство, режущее ее, как ножом, любовью. И это будет честно. Крис делает шаг вперед, когда видит их. Капюшон натянут прямо на глаза, рукава закрывают пальцы, но, если присмотреться, все равно заметно, как он дрожит. Особенно плечи. Кики тоже шагает вперед, а Феликс, наоборот, топчется на месте. Потом и вовсе отходит на пару метров, давая им пространство. Но оставаясь достаточно близко, чтобы в случае чего снова стать прослойкой плотно набитой ваты, защищающей от обоюдных пуль. Дыхание Криса медленное, опасливое, будто он каждую секунду осторожничает и сражается, чтобы не рухнуть прямо на месте. Он спускается по ступенькам и подходит к Кики. На расстояние более близкое, чем на самом деле может себе позволить. — Ты… — начинает он шепотом, не глядя в глаза и вообще в лицо. — Ты оставила. Крис поднимает руку. В ладони блестящая золотая медаль на широком оранжевом ремешке. Чистая, без крови. И видно, что он чистил не просто так, старался. Для нее. Кики будто ударяет под дых. Дышать тяжело так, будто легкие пережали железными цепями, не оставляя возможность выбраться. — Я не оставила, — наконец выдавливает из себя она спустя минуту молчания. Слишком долго рассматривает лицо Криса, сильно похудевшего за то время, что они не общаются. Под глазами мешки размером с космический корабль. И сердце снова стучит в висках, и в мыслях снова всплывают его губы, так нежно целующие ее. — Я вернула, — в конце концов говорит Кики, и это звучит больше потерянно, чем зло. — Почему? — Крис смотрит на нее коротко, говорит хрипло, но сразу же отводит взгляд, словно коснувшись раскаленного угля, обжегшись и испачкавшись одновременно. Кики хотелось бы подумать дольше, сказать что-то с более тщательно подобранным списком слов, но она говорит в лоб, сразу же пугаясь того, что слишком жестока. — Я не… не могу оставить у себя чужое, если и сам человек выбрасывает меня из своей жизни. Эти слова ранят Криса больше, чем ханахаки. — Потому что этот человек нужен мне рядом. А не его вещи. И это звучит для Криса как признание. Как нож по только что зажившей ране. Он хочет отступить, но сжимает горло до боли, не давая болезни стать сильнее, чем он. Между ними тянется ночь, над головой висят звезды, и издалека догоняет шум проезжающих мимо машин. Но пространство вокруг становится настолько вязким, что Кики почти физически чувствует теплоту рук Криса, хотя стоит он достаточно далеко, чтобы это было просто фантазией. Кики открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но слова застревают между губ, словно кто-то залил туда суперклея. В груди один большой кусок стекла, трескающегося на осколки и застревающего в мягких тканях. Крис переводит на нее взгляд и смотрит долго. Впервые за день. Впервые за последние недели. И Кики задыхается от осознания того, насколько же все это время ей не хватало такой мелочи, как его взгляда. Хотя бы его взгляда. Взгляд тяжелый, глубокий, как дно грязного озера, но Кики хватает даже этого. — Прошу тебя… — Крис делает короткий вдох, и голос ломается, но он делает над собой усилие и усмиряет каждое ломящееся изнутри чувство. — Пожалуйста, дай мне время. Хотя бы чуть-чуть. Иначе я… я просто не справлюсь. Эти слова ломают ее. Ломают так, что во всем организме не остается ни одной не раненой клеточки. Феликс, бесшумно делавший вид, что его не существует, тихо кладет руку Кики на плечо и сжимает, ничего не говоря. И исчезает, будто его и не было. А Крис делает шаг вперед и протягивает Кики медаль. Осторожно, будто это тонкий хрусталь. Будто самое дорогое сокровище. И если она не примет, то он не простит. Ни себе, ни ей. Она протягивает дрожащую ладонь. Крис поворачивает руку и выпускает медаль из пальцев, чтобы она сама упала в ее руку. Специально, чтобы не коснуться. Чтобы не переступить невидимую черту, нарисованную самим собой. И немного — доктором. — Я справлюсь, — обещает он шепотом, и Кики сама додумывает то, что он не произнес: «Пока ты далеко». Она сжимает медаль крепко, зная, что теперь всегда будет носить ее при себе. Отходит на шаг назад, хотя на самом деле отходить не хочет. И внутри рождается мысль, от которой воображаемый валун на шее немного уменьшается в размерах: если он просит времени, значит, он все еще где-то рядом. Просто это «рядом» сейчас дальше самого далекого города на карте мира. Крис все еще смотрит на нее, почти не веря, что смог продержаться так долго. А Кики смотрит, потому что не может оторваться от такого родного измученного лица. Они стоят так добрый час. На безопасном расстоянии, потому что это все, что они могут себе позволить. И стенки огромной бетонной стены становятся чуть тоньше. Заменяются на дерево, потом — на картон. А фонарь освещает их, пока лампа вдруг не перегорает с противным хрустом. И в темноте Крису кажется, что без света он может позволить себе посмотреть на нее еще немного. И, конечно, смотрит.