harmonizer

С каждым днем Крис дышит все свободнее. Перестает останавливаться на лестницах, чтобы передохнуть. Тренировки даются все легче, дрожь в теле постепенно отпускает, и это происходит так незаметно, что Крису иногда становится страшно. О таблетках он вспоминает только тогда, когда Кики тычет баночкой ему в лицо. Они засыпают в обнимку каждый день. То в одной комнате, то в другой. Как придется. И привыкают к этому так скоро, будто это было предопределено. А Феликс все чаще смотрит на них взглядом человека, который месяцами держал в руках керамическую чашку с лопнувшим дном, боясь, что одна неосторожная секунда — и она разлетится на куски по плиточному полу задымленной кухни. Когда до Берлина остаются считанные дни, ожидание разрастается в груди большим тревожным сгустком. Чемоданы валяются в комнатах открытыми, полусобранными, как олицетворение их душ, вывернутых наизнанку. А Сидней цветет внезапно подкрадывающимся летом. Таким, которое то чувствуется, то не чувствуется. Бурлит зачетами, досдачей проектов, но главное — любовью, висящей в душном воздухе. Пахнущей фруктовыми смузи и мороженым из вагончиков на набережной. Аэропорт тем временем кишит суматохой и предвкушением. Туда их троих привозит мама Криса и высаживает на Kiss & Fly без долгих прощаний. Только подмигивает Кики, видя, как они с Крисом держатся за руки. И звуки аэропорта поглощают с головой. Ударяют по ушам, как спрятанная в мозгу барабанная установка. Объявления на гейтах сливаются с шумными разговорами пассажиров, Duty Free влечет слишком дорогими бесполезными товарами, и Кики вцепляется в локоть Криса, словно боится, что ее украдут, если сделать лишний шаг влево или вправо. Феликс ведет себя так, будто едет как минимум на Евровидение. Покупает себе меховую шапку, как из фильма про бандитов, и голосит на весь аэропорт, вместо того чтобы разговаривать с нормальной громкостью. Он пишет Хэйзел постоянно, не отрываясь от телефона, что бы ни делал. И обязательно что-то драматичное. Что-то между «Если самолет упадет, я люблю тебя» и «Пообещай мне, что не забудешь меня за эти долгие шесть с половиной дней». Она, конечно, отвечает что-то в том же духе, и Феликс прыгает на месте в своей дурацкой огромной шапке. А в мыслях ее хитрые глаза и яркие синие и красные пряди на светлых волосах. И Феликс думает, что, кажется, все же пропал. Кики смеется, пытаясь тащить рюкзак Феликса, потому что он забывает его на каждой скамейке. А Крис чувствует себя так, будто он на отходах от самых тяжелых наркотиков, хотя в жизни не пробовал ничего запрещенного. Просто на душе так спокойно, как, кажется, не было никогда. Он засыпает на плече у Кики, как только они оказываются в самолете. А она смотрит на огоньки города в иллюминаторе и думает, что еще недавно он лежал на полу в крови, а сейчас его голова у нее на плече, все хорошо и спокойно, и он сжимает во сне ее руку, как ребенок мягкую игрушку. Под ногами его рюкзак с неизменным брелком со смешным зайцем. У самолета — маршрут на другой континент через бесконечную ночь и тяжелые облака. В салоне тихо, как в бункере. Только Феликс покупает гигабайт интернета за все деньги мира и висит на телефоне с Хэйзел, пока не высаживает весь трафик. Где-то в наушнике она спрашивает, не забыл ли он зарядку, и Феликс шипит, что он не ребенок, но через десять секунд молчания признается, что забыл. А потом жалуется вполголоса, что боится разбудить своим шепотом «этих придурочных, которые спят, как птенцы в гнездышке». И Кики тихо хихикает, толкая его в бок. Они летят с пересадкой в Дохе, и весь маршрут занимает сутки. Феликс начинает жалобно причитать еще на середине первого перелета, и мускулистые пловцы берут Кики в сонный плен с обеих сторон, используя ее плечи, как подушку, несмотря на то, что походные подушки с собой у обоих. А Кики втыкает в уши Stone Sour, и все вокруг перестает существовать. Она парит в полудреме, читает электронную книгу, потом снова парит. Берлин — Бранденбург встречает морозным воздухом и дождливым концом ноября. На контрасте с Сиднеем хочется съежиться, взмахом волшебной палочки наколдовать подштанники или термобелье, и только Крис, выходя из самолета, расстегивает свой пуховик, потому что «как-то жарковато». А Кики смешная, лицо краснеет на морозе в первую же секунду, но в своем специально для Берлина купленном черном пальто она выглядит как самая красивая героиня зимней сказки. Феликс бросает на нее взгляд и в ту же секунду записывает кружочек для Хэйзел о том, что они приземлились и как жалко, что она не здесь с ним. — Черт, тут пыточная погода, — бубнит он, натягивая шапку на уши. — Ну и как нам теперь добраться до отеля? Кики, конечно, закатывает глаза, потому что сохранила себе все нужные маршруты еще за неделю до вылета, и отвечает, что «На чем еще, на поезде». — Ты думал, тут уже изобрели телепорт? — ржет Крис и завязывает на Кики шарф поплотнее. И Феликс морщится, глядя на них, словно съел кислый лимон (хотя на самом деле в глубине души рад за этих двоих больше, чем за себя любимого). — Фу, из-за вас я сейчас блевану рождеством.

***

Пока они добираются до отеля, проходит целая вечность. Испытать удается все: от тесного общественного транспорта до трех подряд сломанных автоматов по покупке билетов. Кики почти успевает поседеть, пока пытается понять, какой билет покупать, но Крис решает все за две секунды, выцепляя из толпы рандомную бабушку, которая внезапно говорит по-английски. Отель огромный, с большими стеклами в пол, и город через них будто вылизанный дождливой погодой. Высокая девушка с аккуратным хвостом селит их в разные номера, и Кики только успевает вставить в разъем карточку, чтобы включился свет, как в дверь стучат. За ней — Крис с чемоданом. Он ничего не объясняет, не спрашивает разрешения, просто входит и располагается так, как будто это все было задумано изначально. — Мне зачем-то дали ключ от лишней комнаты, — разводит руками он, снимая куртку, и Кики смеется так, будто это самая веселая шутка в мире. Они целуются почти сразу. Невесомо и в то же время даже чересчур ощутимо. С легкими касаниями на скулах, тихим сбитым дыханием и языками, которые уже слишком хорошо знают, как именно двигаться. Пальцы Кики скользят по подбородку Криса, гладят уголок губ. Совсем как тогда, в ту самую первую ночь, когда он остался с ней. Как тогда, когда касаться друг друга еще не было само собой разумеющимся. Телефон звучит так резко, что Крис дергается в ее руках, как от приступа, и сердце заходится в случайно схваченном сумасшествии. Незнакомый австралийский номер, длинные паузы, короткие солдатские ответы. «Да, подтверждаю». «Да, отправлю документы». «Да, понимаю график». Кики смотрит на то, как Крис расцветает и бледнеет одновременно. Интонации чуть дрожат в конце каждого предложения. Когда он кладет трубку, то Кики ничего не спрашивает. Она и без того догадывается слишком хорошо. Как будто и так знала все с самого начала. Еще раньше, чем сам Крис. — Это федерация, — вздыхает Крис после минуты молчания, откладывая телефон, а Кики осторожно кладет голову ему на колени. — Они хотят меня в сборную со следующего сезона. И в воздухе висит все. Щенячий восторг от исполняющейся мечты, нежелание забрасывать музыку из-за спорта и что-то еще, колющее сердце больнее, чем проблемы с совмещением плохо совместимого. Страх одним неосторожным выбором потерять Кики рядом с собой. Кики смотрит на него снизу. Уверенно, открыто, так, что даже думать ни о чем не хочется. — Так соглашайся, чемпион, — шепчет она и улыбается, и у Криса дрожат плечи, как от холода, хотя в номере тепло. — Но, Кики, это значит, что… — было начинает он, но Кики перебивает быстрее, чем он успевает договорить: — Крис, это значит только то, что мы придумаем, как все совместить, — она тянет его за свитер, и он наклоняется ниже. — И я всегда буду рядом. Даже если ты будешь сопротивляться. Крис целует ее в нос, и она запускает волосы в темные растрепанные кудряшки. Этот день — новый лучший день. И сегодня только вторая из еще многих страна, в которой им предоставляется шанс целоваться до потемнения в глазах. — Кстати, Феликса тоже берут. Но попросили пока не рассказывать, чтобы не слил от счастья сезон.

***

Финал конкурса проходит на следующий день. Берлин туманный, изо рта идет пар, и весь город выглядит так, словно нарисован мягким простым карандашом. Холл здания напротив гудит, а стекла медленно подмерзают, дрожа маленькими кусочками льда. Народу много, больше, чем Кики могла себе представить. Куда больше, чем на всех мероприятиях, на которых она раньше так часто пела. И сейчас внутри все схватывает, как от самого страшного фильма ужасов, хотя выступать на запланированных мероприятиях в школьном возрасте для нее всегда было раз плюнуть. Просто Кики уже новая Кики. Крис знает это и сжимает ее пальцы под трибуной, и она благодарно улыбается в ответ, потому что его присутствие успокаивает ее достаточно для того, чтобы наконец начать держать себя в руках. Феликс волнуется так, что забывает латинский алфавит, но почему-то на всякий случай здоровается в микрофон по-немецки. Кики проверяет, все ли в порядке с видео, потом проверяет еще раз. Хотя проверять нечего. И звуки льются из динамиков, видео заполняет зал, дыхание и сердцебиение стучат в висках, но показ заканчивается так быстро, что Феликс думает, реально ли университет отправил их сюда ради этих пяти минут. Аплодисменты живые, настоящие, теплые. И по светящимся глазам публики они понимают, что видео аудитории нравится. Но они не выигрывают. Не занимают ни второе, ни третье место. Их даже не называют в дополнительных номинациях. И это… нормально. Не удар ножом, не провал и не катастрофа. Просто факт. Проигрыш. Но не горький и не противный. Они сидят в зале, нарядные, в белых выглаженных Кики неудобным утюгом с рецепции рубашках, и Кики первая выдыхает, улыбаясь. — И все равно мы крутые, — констатирует факт она, и Крис соглашается, сжимая ее руку на коленке. — Очень. — А вот я, — заявляет Феликс, — идеален. И все важно кивают, подтверждая это, а потом тихо прыскают смехом, надеясь, что на них не станут оборачиваться. — Ну что, дорогие мои, пойдемте пожрем, — объявляет Феликс, когда все заканчивается, и, как всегда, попадает в точку. Крис смеется. Кики — тоже. Где-то в телефоне Хэйзел шлет короткое сообщение о том, что смотрела трансляцию и «вы были лучшими», а Ханна и Оливия отправляют в групповой чат из всех собранных друзей и родственников совместный кружочек, на котором уплетают мороженое и орут, что Крис с Феликсом и Кики завоевали всю Германию. А на берлинские улицы медленно опускаются первые снежинки.

***

Ребята делают забег по торговому центру, и выходит так, что они скупают все на своем пути. Крис дарит Кики плюшевого медведя и набирает ювелирных украшений и сладостей для семьи, Кики пропадает в магазине с уходовой косметикой, а Феликса они позже вдвоем еле выковыривают из алкогольного магазина, уговаривая оставить на месте двадцатикилограммовый адвент-календарь с пивом. Он отпускает его только тогда, когда Крис справедливо замечает, что его обязательно конфискуют на досмотре в аэропорту. А на выходе пахнет жареным мясом, специями и праздником. И на рождественскую ярмарку они попадают случайно, хотя все равно туда собирались. Это не та ярмарка из красивых фильмов: с идеальными гирляндами и ровными рядами. Наоборот, немного кривая, живая, шумная, поддымленная и со слегка нелепой елкой. Но Феликс, конечно, все равно орет дурниной, что это теперь его самое любимое место в Европе. А Кики отмечает, что конечно, он ведь в Европе впервые. На что Феликс с симуляцией злости на лице показывает ей язык, а потом смеется так, что начинает болеть живот. Они ходят между палатками битый час и берут пунш из жженого сахара. Он жгучий, но сладкий, отдает корицей и апельсином, и на голодные желудки ребята быстро пьянеют. И Крис, как настоящий джентельмен, идет для них за жареными сосисками и печеными каштанами, потому что оказывается единственным из троих, кто способен о чем-то договориться с немцами. Феликс прыгает с ноги на ногу, замерзая в тонкой дубленке, и Кики смешно от одного только взгляда на него. Ей холодно тоже, она мнет пальцы в перчатках, а потом достает что-то из кармана. — У меня есть кое-что для тебя, — загадочно начинает она. — Но не со всем от меня. Хэйзел попросила передать это тебе, если станешь совсем унылым. И кладет на стол цветной плетеный браслетик с выведенными буквами Ф и Х. Феликс забирает его резко, рассматривает внимательно и загорается, как рождественская гирлянда. Браслет, конечно, оказывается на его руке в долю секунды, и Феликс мысленно обещает себе не снимать его до конца в жизни (даже когда плавает). Вернувшийся Крис смотрит многозначительно, но ничего не говорит, и они набрасываются на еду так, будто всю неделю до Берлина голодали, питаясь одним солнечным светом. Потом берут еще по кружке глинтвейна, и разговор льется сам собой. О конкурсе, с которым ничего не вышло, о том, что песни Кики набирают популярность на SoundCloud, об оценках Феликса, которые в этом семестре на грани того, чтобы стать отличными, о плавании и о том, что после поездки Хэйзел зовет его на неделю к ее родителям. И Берлин почему-то облегчающий. Сеющий расслабленность в сердцах, расставляющий все по местам и такой, какой хотелось бы пожелать каждому близкому человеку на рождество или Новый год. Когда они сидят в кабинке колеса обозрения, поднимаясь над погружающимся в темноту городом, Крис рисует на стекле сердечко и прижимает Кики к себе, потом целует в щеку, и она сгребает его за бока обеими руками, льнет ближе. На ее темных волосах быстро тают снежинки, растекаясь прохладными каплями. А Феликс вздыхает, фоткает их, потом себя одного, потом — делает общее селфи. И отправляет все три фотографии Хэйзел. Думает пару секунд и шлет еще одно сообщение: «Я ведь тебя и правда люблю. Без шуток. И не потому что самолет падает» И почему-то не боится ее реакции и не пытается предугадывать. Потому что сердцем знает, что она тоже.

***

За окном морозит, и окна в номере запотевают, плывя скатывающимся вниз конденсатом. Выходит матовый рисунок, серый, зимний, и оттого в комнате по-особенному уютно. Совсем не так, как в Австралии. Свет от торшера теплый, приглушенный, как золотистый фильтр в одном из телефонных приложений. Крис лежит поверх чистых простыней в одном полотенце, перекинутом через бедра. Взгляд мутный, уставший, мокрые кудряшки топорщатся на голове, но так Крис выглядит еще более красивым, чем всегда. Кики выходит из душа с тихим щелчком двери, и пар выбирается из ванной в комнату маленьким клубком, растворяющимся в воздухе почти мгновенно. Влажные волосы липнут к плечам, а белое полотенце висит на худеньком теле практически на честном слове, но белый цвет неожиданно сильно ей к лицу. Крис пялится в телевизор, щелкая новостные каналы, и, конечно, ни слова не понимает по-немецки. Когда он поднимает глаза на Кики, то взгляд меняется с усталого на мягкий и любящий. — Иди ко мне, — шепчет он, протягивая к ней руки, и почему-то это звучит скорее как приказ, нежели просьба. Она подходит медленно, словно боится сорваться на бег. Во взгляде Криса слишком много чувств — ровно столько же, сколько в ее сердце, — и Кики опускается на его бедра. Внутренние органы делают сальто, будто она в самый первый раз собирается поцеловать его, а у Криса от странного волнения вдруг дрожат руки, хотя все хорошо и даже лучше. Кики целует сама. Жадно, страстно, глубоко залезая языком, и Крис возбуждается в секунду. И вот уже руки гуляют по ее телу, трогают грудь, сжимают попу, пускают мурашки по талии и спине, и оба полотенца оказываются на полу. Кики выгибается к нему навстречу, как дикая кошка, и в одном этом движении чистое желание. Крис целует ее под подбородком, скользит по шее, немного прикусывает кожу, и ей нравится так, что она почти урчит от удовольствия. Ее руки на его плечах, торсе, на губах, а потом и вовсе снизу на члене. Томное удовольствие сгущается в одно нетерпеливое ожидание, Крис дышит тяжело, и Кики сама напряжена до предела. Она ведет руками то вверх, то вниз, и Крис почти хочет зарычать ей прямо в губы от того, как правильно ее нежные руки ощущаются на его члене. Он откидывается на подушки и чувствует, что все тело как натянутая струна. А у Кики покрасневшие щеки после душа, и вся она такая горячая, что хочется почувствовать ее как можно скорее. Пульс звучит в голове, заглушая звуки за окном, телевизор выключается сам, потому что Кики задевает ногой пульт, и в комнате не остается ничего, кроме слишком животных звуков, слишком громкого дыхания и слишком молящего «Хочу тебя, любимая» голосом Криса. Она наконец садится на член, и Крис стонет от на секунду появившегося облегчения. Но она двигает бедрами, Крис сжимает ее задницу почти до боли, и напряжение смешивается с наслаждением, не оставляя грани между их телами. Кики двигается медленно, как будто дразня, и чувствует, кажется, каждую вену на его члене. На нем сладко, приятно, а внутри бесконечная буря, которую усмирить вряд ли возможно. Крис подстраивается под ее ритм, выдыхая так, как будто был готов кончить с первого движения, но сдержался, потому что хочет насладиться ей как можно дольше. Он выпрямляется, сгребает ее руками так, что кажется, что его ладони везде, и двигается сам. Она чуть откидывается назад, обмякая в его руках, целует его лицо, тянется к губам, и поцелуй влажный, развязный, такой, каких у них не было еще никогда. А его член все глубже, движения все размашистее, и сдерживаться становится все труднее. Кики целует его в шею, под ухо, по линии челюсти, а Крис шепчет что-то неразборчивее, отчего Кики становится еще жарче. Простынь смята, сбилась наполовину, одеяло мешает, но Кики только двигается Крису навстречу. Чтобы было еще правильнее, еще лучше. Крис протискивает руку между ними, находит ее клитор пальцем и нежно касается, чуть нажимая, но Кики и так напряжена до предела. Она целует его снова и кусает за губу, и оргазм накатывает так быстро, что громкий стон вырывается сам. Такой громкий, какого она еще никогда себе не позволяла. У Криса внутри все распаляется еще больше. Просто от того, как красиво она звучит. Он делает еще несколько движений бедрами, подается вверх рьяно, как животное, держа ее задницу так крепко, словно она может куда-то деться. И едва не кончает внутрь, вытаскивая член в самый последний момент. Он тоже стонет, облизывает Кики шею, все еще сжимая ее рукой, и Феликс за стенкой не выдерживает, лупит рукой из соседней комнаты так, что стена рядом с ними почти трясется. — Черт, да заткнитесь уже, порноактеры недоделанные! И Кики с Крисом смеются друг другу в губы. — Не завидуй! — орет Крис в ответ. И вспышка угасает резко, так же быстро, как началась. Темнота в глазах наконец начинает проявлять очертания окружающих их предметов, ритм дыхания потихоньку восстанавливается, и Крис ложится на подушки. Кики он тянет за собой и укладывает себе на грудь, и она, конечно, головой чувствует, как бешено колотится его неугомонное сердце. Они разгоряченные, вспотевшие, и сегодняшний душ, кажется, был совсем ни к чему. Крис гладит Кики вверх-вниз по спине, и на коже у нее выступают мурашки, и куда-то ему в ключицу она тихо смеется, а потом целует выступающие области так, что Крис покрывается гусиной кожей тоже. Они лежат так сначала молча, потом болтают о всякой ерунде и в конце концов решают, что не хотят ни в какой душ. Точнее, хотят, но только если их обоих туда кто-то донесет. — Эй, Феликс! — отдышавшись, вдруг кричит Крис, и Кики вздрагивает на его груди от неожиданности. — Нас берут в сборную. Ответом только молчание, и Кики с Крисом думают, что, наверное, он все же не услышал. Но потом через стену прорывается громовое: — ЧТО?! Крис тихонько смеется Кики в макушку и расползается по всей кровати. Мышцы немного ноют. — Ничего! — нагло кричит он в ответ. — Я пошутил. Они лежат так тихонько, прислушиваются к окружающим звукам, но какое-то время не слышно ничего. Только их недавно устаканившееся дышание и трение их тел о простынь. Крис поворачивается на бок, прижимает Кики к себе, и она закидывает ногу ему на щиколотку. Его рука на ее бедре, ее пальцы у него на груди, и им хорошо и уютно, как в теплом душе. Но через минуту Феликс стучит уже в дверь. Беспрерывно, зло и настойчиво, так, что не встать никак нельзя. И Крис тяжело вздыхает, зная, что сам себе вырыл яму. — Да подожди ты, дай штаны надену. — Я сейчас выломаю дверь, — угрожает Феликс из коридора, и Крису приходится покинуть объятия своей девушки. Полотенца так и валяются на полу. А Берлин шумит за окном, хотя снег падает почти бесшумно.