mastered: distortion undone

Дом пахнет краской, новой мебелью и совсем немного волнением. Потому что изменения в жизни всегда заставляют нервничать. Кики стоит в просторной футболке Криса, уже перекочевавшей в ее владение, посреди большой гостиной. Ее ноги босые, она разминает ступни и наблюдает, как Крис тащит по полу очередную огромную коробку, бурча себе под нос, что это все какая-то оптическая иллюзия и на самом деле у них не может быть столько вещей. Феликс валяется прямо на ряду словно под линейку расставленных коробок, закинув ладонь на лоб и изображая из себя печальную русалку. — Я лежу здесь уже двадцать минут, — трагично сообщает он, когда Кики подходит ближе, — а мне никто даже не предложил воды. Живете как дикие. — Ты сейчас тоже станешь диким. Бомжом. И лежать будешь не на коробках, а на раскаленном асфальте, — огрызается Крис из дальнего угла комнаты, зло распарывая скотч зубами. — Хочешь воды — встань и возьми себе воды, боже. Феликс картинно стонет, будто его только что обидели до глубины души. — Как я могу встать? Я пленник любви, меня накрыло тоской. Хэйзел уехала к брату в Аделаиду, и теперь я одинок, как забытый в стиралке носок. Кики смеется и вкладывает ему в руки чашку чая. Феликс не двигается. — Неплохая подставка, — решает она. — Тут тебя и оставим. Навсегда. Черт, ты лежишь на моей кастрюле! Феликс вздыхает и переворачивается на бок в положение позирующей русалки. — Встань, ты погнешь крышку. — Боже, Кики, не погну, конечно, она же стеклянная, — нехотя поднимается он. — Совсем уже себе мозги поплавила. И Крис ржет в голос откуда-то из-за коробок так, что сверху на него что-то падает. Несмотря на жалобы, Феликс помогает. Лениво, с нытьем и причитаниями, но руки у него крепкие, и коробки вроде бы доходят до мест назначения без значительных аварий. Вечером приходит мама Криса с пакетом продуктов «на первое время», обнимает Кики и говорит не очень обнадеживающе: — Ну, Кики, поздравляю! Держись. Жить с моим сыном — это уже приключение. И Кики хихикает себе в кулачок, потому что не так уж и боится. Потому что за последние месяцы они и без того жили вместе. То в одном общажном корпусе, то в другом. Оливия с Ханной появляются, как два шторма, и голосят наперебой обо всем на свете. — Жесть, ну здесь и разнос, — комментирует Оливия, но Феликс замечает справедливо: — В твоей комнате хуже. Ханна дарит Крису и Кики огромную статуэтку пингвина, покрытую блестками, говорит, что он спасет их от всех невзгод, а потом видит тумбочку, которую Феликс собирал в одиночку, когда все отвернулись. — Ты что, реально собирал ее вверх ногами? И Феликс бормочет что-то невнятное про то, что это такое умное дизайнерское решение, а девчонки уже располагаются на большом пушистом ковре, помогая Кики разбирать коробки. А Крис валится на новенький диван, растягивая мышцы. Он пахнет магазином, нестиранным текстилем и… домом? Кики садится рядом, касается пальцами колена Криса словно невзначай, и у него внутри все заходится еще сильнее, чем когда он признавался ей в любви. Потому что сейчас Кики еще более близкая, еще более рядом, еще более его. Бекка звонит прямо со смены, но только на минутку и только лично Кики. Но обязательно по видеосвязи. — Боже, как хорошо, что я не у вас. Мне кажется, я умираю от страха только от одного вида коробок, — хватается за сердце она, но потом серьезнеет: — Но я приеду завтра, как обещала. С твоим любимым кофе и всеми круассанами с витрины, которые смогу украсть. — Приезжай, даже если круассанов не будет, — смеется Кики в ответ. — Здесь работы непочатый край, ты мне не для посиделок с едой нужна. А Бекка кивает важно и подмигивает в камеру. — Боже, Кики. У тебя дома мужчина. Настоящий. Поверить не могу, что он не умер от неловкости еще в тот день, когда ты притащила его ко мне в кофейню. И Крис кричит из другой комнаты, что все слышит и это оскорбление. И что он не впустит ее на порог, только если она не взберется через окно. И смеха в этой квартире столько, что, кажется, он больше никогда не покинет их организмы, плотно засядет в голове и навсегда останется улыбками на лицах, как случайно забытая на блузке брошь в форме солнца. К вечеру все расходятся, но Феликс, как самый верный друг, конечно, остается до глубокой ночи. Совсем не потому, что Хэйзел написала, что он выглядит ужасно мужественно, когда носит коробки и собирает мебель. Вовсе не поэтому. — Черт, все становится слишком серьезно, и это пугает. Ее мама передает мне приветы, а я уже представил свадьбу, трех детей и барабанную установку в гостиной совместно купленного дома, и у меня паника, — жалуется он. — О, барабаны — это хорошо, — отзывается Крис, проходя мимо с очередной коробкой. — Нам тоже нужны. — А свадьбу Криса и Кики ты уже пережил, — лениво добавляет Кики, вешая шторы. — Дом купишь, самое страшное — трое детей. Феликс сначала кивает, а потом застывает и почти готов орать. — В смысле? Вы… вы что? И Кики с Крисом синхронно отвечают «нет», утопая в смехе, но Крис добавляет тихое «пока что», целуя свою девушку в макушку. А Феликсу остается только всплескивать руками и непонимающе подпрыгивать на месте. — Какое «пока»? Что значит «пока»? Почему я все узнаю последним? Вы опять надо мной издеваетесь, я вас обоих уже почти ненавижу, Крики и Кисс. Боже, за что мне это все? И все снова ощущается так, будто они опять в одной из общаг, сводят очередной проект, а ночью будет голосовой чат в audio_nightcrew, и Феликс, как всегда, будет жевать сэндвич прямо в микрофон. Кики будет тихой, как мышь, и только карандаш будет шуршать по бумаге, потому что она пишет новую песню. Крис снова врубит на всю свое дыхание и всплески воды, и Феликс будет жаловаться на то, что у него отваливаются уши, а потом уйдет на смену в студию. И все взаправду останется так, как раньше. Будут и пары, и бургеры из фудтраков возле универа, и слишком сладкий кофе, и запах хлорки по утрам и вечерам. Только Крис с Кики будут возвращаться каждый вечер в свой новый общий дом. И вскоре у парней начнутся сборы с национальной командой, и плавание начнет отгрызать еще больший кусок жизни, чем раньше. И это все — правильно. Это движение вперед. Взросление. Обретение зрелости на фоне детской непосредственности в душе. Кики обязательно выделит плюшевому кенгуру самое почетное место в квартире, а Крис красиво развесит свои медали в гостиной, но та, которую он подарил Кики, все равно будет выделяться как самая важная. А Феликс все же уйдет домой вечером. С целым пакетом наготовленной Кики еды, потому что она настоит, что он заслужил, а он не станет сопротивляться. Только скажет, обнимая на прощание: — Зовите, если что. Я в трех минутах езды. Или в пяти, если пробки. Ну, или в двадцати, если сверну не туда. И Крис подумает, что ему очень повезло с таким другом. И что его жизнь даже в самых смелых его мечтах не могла выглядеть лучше.

***

Когда они остаются только вдвоем, в квартире становится слишком тихо. Непривычно. Как выйти за ворота парка развлечений и удивиться тому, насколько, оказывается, за день привык к шуму. Они по привычке не знают, чем занять уши без болтовни Феликса, и Крис первым делом подключает колонки и запускает SoundCloud Кики. Просто потому, что может. А она ругается, закрывает уши, но, конечно, только понарошку. Ведь это самое лучшее признание — от любимого человека. И плевать, что ее песни больше никто толком и не оценил. Они занимаются делами еще до глубокой ночи. Крис собирает гардероб, а вторым комплектом инструментов, одолженным у соседей, Кики скручивает рабочий стол, потому что она сильная и независимая женщина, которую после этого Крис обязательно посюсюкает и назовет своей маленькой девочкой ака самым опытным разнорабочим в этой квартире. Они выходят на балкон, только когда совсем выбиваются из сил. Там маленький столик и складные запылившиеся икеевские стулья, купленные с рук на барахолке за пару долларов. Их окна единственные, где горит свет. Вся округа в темноте, горят только редкие фонари и бесконечно подсвеченные витрины магазинов вдалеке. Если присмотреться, то из их квартиры видно кампус и общаги. И даже море. Только шум волн до них не долетает, как раньше. Новый район шуршит покоем и простотой. Нет ни проезжающих ночью машин, ни студенческого галдежа, и Кики кажется, что так даже лучше. Ничто не заглушает самые важные звуки в мире: их дыхание, ночное сопение, тихие разговоры, звуки поцелуев и их любимую музыку. Они сидят рядом, прислонившись друг к другу плечами и головами. Крис держит Кики за руку, гладит пальцем по гладкой коже и думает, что хотел бы остаться в этом положении навсегда. — Мне почему-то так спокойно в последнее время, — делится он, и Кики еле слышно вздыхает, выпрямляясь. — Спокойно? Ты в последние месяцы дрался со смертью, если что. А теперь у нас один сплошной хаос из орущего Феликса, ваших верещащих сестер, кучи коробок на полу и вещей, которые уже некуда распихивать, — смеется Кики, и от ее смеха Крису становится еще уютнее. — Знаю, — зевает он. — Но это все, понимаешь… оно свое, выбранное. Осознанное. Без тревоги и боли. Кики кивает, потому что, конечно, понимает. Потому что даже в этом тревожном для нее водовороте ощущает бесконечные уют и нежность, прочно и надолго поселившиеся у нее в груди. — Мне нравится наш новый дом, — признается она. — Не в плане просто квартира, хотя она тоже. Мне нравится, что он наш общий. И вообще… я всегда думала, что дом — это любимый человек. И так и вышло. Она пересаживается к Крису на коленки и зарывается в его объятиях. Его руки на ее спине, большие и теплые, и, кажется, чтобы согреться, больше никогда не будет нужна одежда. Только они оба друг у друга. — Ты меня как будто замедляешь, — вдруг шепчет она. — С тобой все словно встает на свои места. И Крис вспоминает, что к такому же выводу о ней пришел тогда, когда еще ходил на психотерапию. Она замедляет его. Дает выдохнуть, даже если он бежит воображаемый марафон незаконченных дел. Крис улыбается ей в шею и гладит по волосам, и Кики почти мяукает в его руках. Ему кажется, что сейчас ее можно сложить и уместить в карман — настолько она крошечная, когда рядом с ним. — Слушай, — вдруг произносит он ей прямо в ухо, — я не знаю, правильный это момент или нет… Мы только въехали, вокруг бардак, впереди сборы и диплом, но, наверное, правильных моментов не бывает. Кики подается чуть назад, чтобы увидеть его лицо, смотрит ему в глаза, и в них нет ничего, кроме любви. И это ударяет по ее сердцу так сильно, что чувства ломятся наружу так, будто готовы заполонить собой все вокруг. — Кики, давай, ну… поженимся, — вот так просто говорит Крис, решив больше ничего не обдумывать. — Я хочу, чтобы ты была моей женой. Без кольца в красивой коробочке. Без того, чтобы встать на одно колено. Без букета цветов и романтичной музыки. Вот так просто. Спонтанно. Правильно. От сердца, без подготовки. И Кики, конечно, соглашается. Мелко кивает, кажется, сто тысяч раз, шепчет «да» примерно такое же количество раз, и они смеются, целуются и снова смеются. И это лучше любой победы. Кики могла бы подумать, что это все происходит слишком быстро, но разрешает своему голосу разума хоть раз в жизни заткнуться и выбрать то, что она бы все равно выбрала. Неважно, вчера, сегодня или через миллион лет. Все равно выбрала бы. Все равно сказала бы это короткое «да». Крис берет ее на руки, поднимает за талию и кружит по узкому балкону так, что она визжит, чтобы он случайно не сбросил ее вниз. Потом кружит по всей квартире, лавируя между коробок, деревянных кусков недособранной мебели и упаковочного материала, который они не успели выбросить. Кактус, заботливо перевезенный из комнаты Криса в новую квартиру, стоит на подоконнике и удовлетворенно смотрит на них, как тотем, наконец гордящийся своими хозяевами. И расцветает маленькими яркими лепестками. Они ложатся спать уже под утро, и, когда Кики начинает сопеть у Криса на груди, он думает, что вот тот самый момент, когда он перестал тонуть. Они оба на поверхности, на ладони. И легкие не жжет, и самое важное в жизни не спорт, не музыка и даже не воздух. И плевать, даже если сегодня утром снова будет на две десятых хуже, чем в прошлый раз. Потому что Кики с секундомером все равно будет у бортика, потом они найдут новый хороший сэмпл и запишут очередную песню. Сборы пройдут, соревнования выиграются, универ закончится, и у всех все будет хорошо. Феликс с Хэйзел будут играть в PlaysStation у них на диване, Ханна с Оливией украдут из их кладовой скейт, обклеенный стикерами с Дональдом Даком, а брелок с зайчонком всегда будет висеть на рюкзаке Криса. Даже когда он станет олимпийским чемпионом. А самое главное — что они с Кики будут рядом. Сквозь перенесенную болезнь, расстояние и года. И жизнь снова встанет на скорость x1. Потому что они замедляют друг друга. Потому что дом — это не место, а человек.