Часть 4: Заклинившее ангельское радио

Кастиэль слышал слова. Он понимал их смысл где-то на периферии ангельского сознания, пылающего в мозгу Джимми Новака словно неопалимая купина, но все это было суть радиошумом – в своем воспаленном состоянии он не мог ни понять их, ни прочувствовать. Он часто осуждал людей за то, что их чувства слишком ограничены, что не могут они познать непознанное, но сейчас сам столкнулся с ним. Непознанное звали Луиза. И она горела, пульсировала, исторгала из себя навязчивое, влажное желание. Кастиэль видел жену Джимми Новака: он думал, что, если бы тело Джимми взяло верх, оно почувствовало бы влечение к женщинам такого же типа – в конце концов, люди были так устроены, заложниками собственных желаний. Но Луиза возвышалась над ним как темная башня: ее груди были словно холмы Голанские, а бедра – словно дюны в пустыне Египетской. Созерцание этого величественного телесного храма лишило его дара речи, ибо у ангелов не было слов – слов, чтобы объяснить, как форма самки рода человеческого может быть столь... вызывающей. Почему, ломал голову Кастиэль, почему ему так важно вдохнуть ее запах, ощутить под пальцами шелковистость ее кожи, вдохнуть ее огненное дыхание и позволить ей сделать с ним то, что доставляло ей удовольствие? Он размышлял, а она ласкала его, и его руки тоже становились смелее. Однако он касался не только ее тела, но и вихря, что клубился в ее душе – сплетения похоти, восторга и наслаждения, – и начинал терять себя в этом хаосе. Он твердил себе, что ляжет с ней потому, что ему нечего терять и теперь он может позволить себе испытать смертное наслаждение хотя бы раз, просто чтобы знать. Он убеждал себя, что это любопытство, испытание дурной привычки; он твердил, но то, что он себе говорил, не имело смысла. Это была зараза, грешная лихорадка, против которой у ангелов не было иммунитета; но он познал море, лишь когда начал тонуть. Они двигались вместе, сплетясь в клубок, как змеи – грубо, неловко, без тени ритуального изящества, которого он ожидал. Пот лил с них ручьями, капал с век, неизбежно попадал в рот, соленый, словно воды Мертвого моря; но чем глубже он погружался в нее, тем менее животным становился акт. Это было как причастие, как падение ниц перед алтарем собственной пробудившейся плоти, и его стоны, и ее вздохи были гимном этой новой правде. В какой-то момент они вернулись на кровать и кровать ритмично стучала о стену. Дребезжали стекла в раме, словно не старый дом, нуждавшийся в ремонте, сдавался под их натиском, а сама реальность трещала по швам. И его тело, это хлипкое земное тело, к абсолютному ужасу Кастиэля, издавало теперь совсем иные звуки: хриплые, задыхающиеся, полные похоти и наслаждения, которые он, наблюдавший за человечеством тысячелетия, не мог вообразить исходящими от себя. Кастиэль не особенно любил лгать, особенно самому себе: возможно, своим состоянием он был обязан смертному телу, но восторг, охвативший его при соединении с ней, поглотил одновременно и тело Джимми Новака, и дух Кастиэля, Воина Господня. Он перевернул их, и Луиза посмотрела на него удивленно – возможно, она не ожидала такой силы в этом хрупком теле, мельком подумал Кастиэль, но это уже не имело значения. Его ладони скользнули по ее бокам, обхватив талию, и он помог ей подняться, усесться на его бедра. Он зарылся лицом в ее грудь, в теплый промежуток между ними, и глубоко, с усилием вдохнул. Запах ее кожи, соли, секретов их тел пьянил, как вино, если бы вино могло опьянять ангелов – или, может быть, он просто пил недостаточно вина? Он с трудом оторвался от ее алтаря, чтобы посмотреть ей в глаза. От его взгляда у Луизы перехватило дыхание – он почувствовал это, споткнувшееся сердце, сжатие легких. Ее рука скользнула между их тел, чтобы направить его, и он покорно вошел в нее с тихим, влажным звуком. Она была все еще распахнутой, мягкой и пульсирующей от их предыдущего соединения. Ее внутренности, горячие и бархатистые, сомкнулись вокруг него, приняли его со знакомой, но всегда новой полнотой, и он содрогнулся снова, от этой священной боли – от человеческого наслаждения. Он смотрел на нее и дивился, как прекрасна она, дщерь человеческая. Как ее зрачки расширяются, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как мельчайшие мускулы вокруг глаз подрагивают. Он коснулся пальцем ее лба и увидел не просто физиологическую реакцию: он видел отзвук удовольствия, бегущий по ее нервам, видел, как ее душа трепещет в такт сокращениям плоти. Это было знание, написанное на самой ткани бытия, и он, наконец, научился его читать. И когда он собирался сказать ей об этом, поделиться откровением, что-то произошло – мгновенный спазм внизу живота, сладкая боль; сначала легкая, как вспышка света, а потом сносящая все на своем пути, как цунами. – Ты ебнутый, что ли? – выдохнула Луиза, тяжело дыша. Кастиэль убрал волосы с ее лица, тяжело проводя по щеке большим пальцем. – Дщерь человеческая не может понести от ангела небесного, – объявил он, удивленный ее опасением. Луиза облизала губы, все еще пытаясь отдышаться. – Да, но дщерь человеческая очень даже может понести от парня, в теле которого ты занял чердак, – бесцеремонно ответила она, ткнув его пальцем в грудь. – О, – огорчился Кастиэль. Луиза некоторое время следила за выражением его лица, а потом прыснула. – Да ладно, не кисни. Я на гормонах. Выписывали от поликистоза, но в целом удобно вышло.