Часть 5: Побег

Кастиэль привык считать себя воином. Воином, а затем — изгоем, но солдатом по сути своей. Обнаружив трещину в собственной броне, он принялся изучать ее с тем же упорством, с каким когда-то изучал пророков и пророчества. Поверить, что небесная сталь его души дала трещину «потому, что так было предначертано», было выше его сил — он слишком хорошо знал механизм предопределений, чтобы принимать эту аксиому на веру. Дин Винчестер привел его к порогу борделя, а затем — в дом охотницы. Но вины Дина в происходящем не было. Кастиэль хотел познать, что значит быть человеком. И он познал. Но то, что началось после, началось помимо воли Дина, помимо его собственной воли, став тайной, требовавшей немедленной разгадки, которую он, к своему растущему смятению, найти не мог. В деревне Луизы стояли всего несколько домов и заброшенный магазин. Но на деревне ее работа не заканчивалась: Луиза не могла уехать не потому, что не хотела, а потому, что кровь, сотни лет стекавшая в реку, отравила берега, населила заболоченные низины призраками, монстрами и демонами. И чем больше людей уезжало, тем смелее становилась нечисть, а почувствовав приближение конца, темные твари все чаще выбирались на свет. К домам, к людям, которые либо не могли, либо не хотели уехать. Если Дин охотился, Луиза держала осаду. Полузаброшенные деревни тянулись вдоль реки на много часов езды на ее ржавом пикапе, который по доброте душевной чинили и обслуживали ее же подопечные: старики, ветераны, ушедшие на войну за оплатой колледжа, а вернувшиеся без ног или рук, матери-одиночки, торговавшие травкой подростки, вравшие родителям, что занимаются бог знает чем. Луиза колесила вдоль реки и держала свой маленький упрямый патруль в умирающих городках: чинила изгороди, метила их своей и петушиной кровью, рисовала защитные знаки, танцевала под луной, поднимая руки к небу и к воде, уговаривая добрых духов помочь ей. Луиза была и охотницей, и знахаркой, и врачом, и социальным работником – единственным на многие мили вокруг. Он наблюдал, как Луиза вправляла кость очередному браконьеру, ногу которому чуть не перерубил его собственный оживший капкан. Кость торчала из ноги желтым обломком в мясных ошметках. Человек кричал. Луиза ругалась. Бутылка самогонки переходила из рук в руки. И Кастиэль заметил, что руки у Луизы дрожали. Странно. Нелегко, должно быть, быть единственной целительницей в дельте и при этом бояться крови, подумал он. Когда она пошла в чулан за тряпками, он материализовался у стола и наложил руки на перелом. Так было проще, логичнее, эффективнее. Но сердце Джимми Новака, его сердце, почему-то забилось чаще и громче, будто протестуя против этой простоты. По вечерам Луиза читала и писала, разбирая записи о травах вдоль Миссисипи. Она сидела под желтым светом лампы, подперев щеку кулаком, и ее взгляд медленно блуждал от энциклопедии к старинному дневнику, к экрану компьютера, и лишь затем — к блокноту. Кастиэль, невидимый, стоял у нее за плечом, и его первым порывом было осудить неэффективность: она пыталась вместить в человеческое сознание слишком много информации и постоянно отвлекалась. Он мог бы коснуться ее и передать все знания мгновенно. Вместо этого он разглядывал ее почерк — она писала левой рукой, что само по себе было интересным отклонением — а потом, пока она спала, принес ей тот самый сине-фиолетовый мох с северных утесов, о котором она писала. Ей было бы полезно на него посмотреть, так он объяснял себе этот поступок. Он стоял на страже. Врата, артефакты, пророки, божественные сущности — его служба на протяжении эонов состояла из этого. И да, он присматривал за ней отчасти потому, что ему было любопытно, как ей удалось пробудить его плоть, вызвать в нем этот острый, животный отклик. Но его собственная, холодная ангельская природа начинала изменять ему, подкидывая наблюдения, не укладывавшиеся в схему. Он помнил, как впервые вошел в ее дом и встретил ее взгляд. В тот миг что-то случилось. И трещина в доспехах его души не затягивалась. Там, где должна была царить лишь целесообразность, зарождалась какая-то теплая, бесполезная тяжесть. Там, где должен был быть долг, зрело необъяснимое желание. Но необъяснимое — удел людей! Ангелы всегда знают, что с ними происходит. Всегда. Но не он. Не сейчас. Вот он стоит на пороге ее дома, его пальто пропитано дождем и черной кровью, а в руке зажато вырванное, все еще бьющееся сердце твари. Он сделал то, что должен был сделать, и не требовал награды, он пришел лишь сказать, что ей не стоит беспокоиться. Но дверь распахнулась до стука. Луиза стояла на пороге босиком, и в его сознании, лишенном поэзии, вдруг вспыхнула мысль: она была величественна, как Вавилонская башня. Петуха в волосах у нее не было, а жаль — яркие перья гармонировали бы с черными кудрями. Он знал, что собирался сказать. Вместо этого он протянул ей окровавленное сердце. Луиза накинула полотенце на плечо и взяла его, изучая с видом знатока. — Чем обязана? — спросила она бесцеремонно. Он чувствовал, как она хочет казаться высокомерной, но исходящее от нее смущение резонировало с чем-то внутри него, сбивая все его чувства с толку. — Твое стремление к взаимопомощи достопохвально, — объяснил он, из последних сил цепляясь за логику. — Я согласен, что охотникам следует объединиться. Поэтому внес лепту. — Неплохо. Заходи, — кивнула она, бросив сердце на подставку у двери с небрежностью, с какой кладут перезрелую свеклу. Он переступил порог, но Луиза неожиданно взяла его за локоть. И тут его тело среагировало помимо воли: губы сами разомкнулись в попытке вдохнуть, похожей на беззвучный стон. — Обувь, — сказала она, и ее глаза странно помутнели. Он послушно начал снимать ботинки, и снова ее рука подхватила его под локоть, а потом ее ладонь легла на его ладонь. Она была мягкой, теплой, с твердыми мозолями — след ремесла, жизни, реальности. Он не помнил, кто из них сделал первый шаг. Помнил только, как ее губы обожгли его, и в его ответе не было прежней неуверенности. Была ярость. Глухая, накопленная ярость — на себя, на Небеса, на всю систему приказов и бездумного повиновения, которая привела его сюда. Он разучился сомневаться, но сейчас его влекло к ней с силой, похожей на самое страстное, самое человеческое сомнение. Он целовал ее, раздевал ее, торопился сбросить с себя одежду. Оглушительный шум вечной войны в его голове — голоса братьев, проклятия, грохот Армагеддона — был заглушен более мощными, простыми звуками: ее прерывистым дыханием, хриплым стоном, его собственным именем на ее устах, когда ее ногти впивались в его спину, вбивая его в настоящее, в плоть, в нее. Это была ошибка. Ужасная ошибка. И Кастиэль сделал то, что он делал только в исключительных случаях, — он бежал.