Часть 6: Прах еси

После той ночи Кастиэль не просто отступил. Он начал войну на два фронта: против надвигающегося Апокалипсиса и против хаоса, вспыхнувшего в его собственной душе. И если с первым он сражался с привычной целеустремленностью тысячелетнего солдата, жившего войной до того, как человечество слезло с деревьев, то вторая его война была больше похожа на попытку удержать воду между пальцев. Он проигрывал, и даже Купидона обвинить не мог, ведь тот не имел власти над ангелами; это было новое, отвратительное откровение. Дом Бобби Сингера стал их оперативным штабом. Кастиэль материализовался среди груды книг в облаке искрящего от напряжения воздуха, заставляя Бобби вздрагивать и материться, пролистывал свитки и трактаты со скоростью, недоступной человеческому глазу, и исчезал, чтобы проверить очередную теорию в опустевших залах Небес. Его перемещения были больше похожи на скачки теннисного мячика по столу — не плавное, уверенное скольжение ангела, а отрывистые, почти панические рывки существа, загнанного в угол. Он искал слабость в броне Люцифера, искал способ обмануть Михаила, искал любой клочок знания, который мог бы отсрочить неминуемое. На фоне этой гигантской, космической задачи, в его разуме, созданном для хранения галактик информации, нет-нет, да и всплывал один ничтожный с точки зрения вечности образ. Он пытался анализировать этот феномен, как анализировал бы любой другой: почему реки превратились в кровь, а с неба сыпятся лягушки, или почему все первенцы в один день умерли от чумы. Почему ее лицо возникает, когда я изучаю печати Соломона? Почему я слышу ее голос, когда пытаюсь расшифровать предсказания Нострадамуса? Это отвлекало. Это было человечно, и неприятно. Однажды, вернувшись с очередной безрезультатной разведки, он застал Бобби спящим за столом. Из уголка рта Бобби на газету, в которой дыры от вырезанных статей выглядели как разбитые окна, текла слюна. Старый охотник что-то бормотал во сне, мелко вздрагивая, как будто его били несильным током, и почему-то среди всей тарабарщины, которая вертелась у спящего Бобби на языке, Кастиэль уловил женское имя. Кастиэль знал, кто такая Карен, и знал, почему Бобби мучали кошмары. Но почему-то, движимый воистину сатанинским любопытством, только подкрепляемым тяжестью в ангельской груди, коснулся перстом сна Бобби. Кастиэль не видел деталей; мог бы, но его интересовали не они. Он ощутил эмоцию. Вспышку безмятежного счастья, теплый свет, исходящий от женщины, чье лицо было размыто. А затем — леденящую пустоту, острое, как обсидиановое лезвие, горе. Горечь утраты пронзила и Кастиэля, будто это он потерял часть самого себя. Это было так же физически ощутимо, как рана от ангельского клинка. Бобби вздрогнул и открыл глаза. Увидев застывшего над ним Кастиэля, он потер лицо ладонью и буркнул: — Вырубил меня что ли? — Ты изменился после ее смерти, — задумчиво сказал Кастиэль. — Решимость осталась, но к ней добавилась жесткость. И ты стал больше пить. — А с тобой что стало, а? — рявкнул Бобби, сжав подлокотники кресла. — Ходишь как пыльным мешком прихлопнутый. Что ты вообще здесь делаешь? Разве ты не должен штурмовать райские библиотеки или как их там? Но Кастиэль уже не слушал. Он отступил в тень, почти физически — странные эффекты смертного тела, — ощущая справедливость вопроса. Что же с ним стало? Луиза была рождена смертной. Ее время было отмерено заранее, и конец предопределен. Она должна была умереть, а с надвигающимся апокалипсисом у нее оставалось еще меньше времени, чем было отмерено при рождении. Она была совсем одна, там, в ночи: ее со всех сторон окружала опасность. Она справлялась и сама, но человек может умереть всего один раз. Это был очень простой и понятный факт, который знал каждый ангел, который даже никогда не спускался на землю: люди хрупки, люди скоротечны, люди смертны. Но вот теперь-то понимать смертность, чувствовать ее дыхание за спиной у всего, что дорого — у Луизы, у Дина, у Сэма, у вишневых пирогов, у морозного рассвета, у цветов азалии — оказалось невыносимо тяжело. Прямо сейчас, в пыльном, пропахшем бензином и виски доме Бобби, стоя на пороге конца всего сущего, понимать — что счастье будет очень недолгим. Армагеддон. Тысячелетия подготовки, финальная схватка Света и Тьмы, великий перезапуск мироздания. Для Кастиэля, чья память измерялась эпохами, это было бы мгновением; может быть, мгновению сродни рабочей неделе, которые, как клялся Дин, засасывали время как черные дыры. Но для Луизы это была бы вся ее оставшаяся жизнь. Десять, ну может быть пятнадцать, двадцать лет умирания планеты после конца света — ничто. Меньше, чем миг в масштабах вселенной. И в этом миге ее бы не стало. Навсегда. Ее сознание, ее дух, ее память, ее запах — все бы растворилось без следа. Он представил себе эти годы, эти секунды, которые ему не дано познать, потому что его ангельский долг — свидетельствовать концу света, а ее неизбежность — умереть. И Кастиэль разгневался на судьбу и Создателя, а пуще всего — на самое себя. Неужели? — пронеслось в его сознании, и это была не молитва, не просьба, а вызов, брошенный в пустоту, оставленную Богом. — Неужели в этой бессмысленной, жестокой вселенной, в этой игре моих братьев, я не заслужил хотя бы этого? Быть свидетелем не мироздания, а, может быть чего-то, что я хочу видеть? Кастиэль посмотрел на грозовое небо под угрожающе раскачивающимися тополями. Прах и тлен. Прах и прах еси, и в прах обратишься, и в тлен низойдешь, но даже если такова судьба, он не даст этому миру сгинуть до срока. Потому что он наблюдал людей слишком долго и решил, что люди — это хорошо. И раз уж сам Господь заповедовал ангелам возлюбить людей больше, чем самое себя, ангелу возлюбить смертную значит подчиниться воле Господней. Во многом Отец был не прав, но, может быть, хотя бы не в этом.