Часть 7: Стражник

Луиза стояла на коленях на дощатой веранде, ожесточенно царапая мелом потрескавшуюся древесину. Донна хмуро наблюдала за ней, укачивая на руках ребенка, который наконец-то перестал кричать и сладко сопел, готовясь ко сну. Луиза не смотрела на Донну, хотя и чувствовала кожей ее немой вопрос: «Ну как, теперь сработает? Теперь-то мы в безопасности? Теперь-то Ламонт перестанет рыдать и выташнивать молочную смесь?» Это была работа ее бабки. Потом — работа ее матери. Теперь — ее работа. Луиза могла бы все бросить и уехать, но тогда хохот духов звучал бы в ее ушах до самой смерти. Она лишь крепче стиснула зубы, продолжая злобно царапать пол мелом. Мамаша вырастила не сучку, а солдата. Это была ее земля и ее люди. Может быть, никто и не сторожил стражника. Но стражнику все еще было кого стеречь. Воздух в комнате был тяжелым, густым от сопротивления самой природы. Луиза усмехнулась уголком рта – извиваетесь, гаденыши – и ее монотонный голос перешел в напев, когда она начала читать псалом, вплетая в древние слова имена местных духов. Она не была уверена, что эта штука называлась псалмом, как не была уверена в правильности половины своих песен. Учить ее было некому, остались только бабкины книжки да отрывочные рассказы матери и дяди. Но песни и псалмы все равно действовали, по крайней мере, когда она наконец-то поняла, что дело не в словах, а в решимости. Магия почти вся работала на решимости. Пламя зеленых свечей колыхнулось само по себе; перед грозой погода стояла тихая, да и все двери и окна Донна крепко закрыла по требованию Луизы. Не переставая бормотать, Луиза нахмурилась, чуть сбившись. Она собралась было начать петь заново, но тут почувствовала кое-что еще. Присутствие того, кого по-хорошему и быть-то здесь не должно было. Оно было сзади и чуть слева, как будто кто-то стоял у ее плеча, глядя на защитный символ — не осуждающе, скорее, оценивающе. Она всегда сердилась, когда ей лезли под руку, поэтому и присутствие оставалось сдержанным, словно кто-то невидимый зашел постоять на всякий случай. Она не видела никого, но ощущала теплое дыхание на щеке, шевелящее мелкие волоски на ее коже. И запах — мята, весенние колокольчики, озон после грозы и детский тальк. Его запах. Луиза не смогла сдержать дрожи, которая и перебила ей заклинание. Он почему-то был так уверен, что она не сможет его почувствовать! Возможно, именно поэтому он появлялся у нее дома каждый божий день, передвигал предметы и иногда магическим образом превращал грязную посуду в чистую. А потом он притащил ей сердце оборотня и пропал. Она больше не чувствовала его присутствия, и эта тишина беспокоила ее больше, чем любые духи. В конце концов, никогда еще раньше Луизу не игнорировал ангел. Удачное же времечко он выбрал, чтобы вернуться, незримый страж у плеча! Он заслуживал пощечину, конечно, все мужики ее рано или поздно заслуживали, небесные или нет, но это могло повременить. У нее была работа, и работу нужно было закончить. Она продолжила ритуал, выйдя к реке, где черная вода уже скрутилась в водоворот. Тучи повисли низко, их сизые подбрюшья нет-нет да вспыхивали молниями. Духи реки, змеиные и холодные, цеплялись за подол ее платья, за ее щиколотки, за руки и бедра, шепча о темной глубине. Это была самая тяжелая часть. Духи обещали тишину, темноту, покой, и сердце Луизы всегда на мгновение замирало, сомневаясь — может быть, на дне матери-реки и правда спокойнее, когда рыбы над головой проплывают как птицы и поет колыбельную камыш? По крайней мере, если мир закончится, ей не придется на это все смотреть. Искушение накатило сильнее обычного, но быстро и отошло, спугнутое чем-то еще более сильным. Она снова ощутила его рядом: его руки на своих руках, его хрупкие ребра, раскрытые как чаша, из которых сочилась благодать. Это было кощунство и благословение одновременно — охотница, стоящая в нечистой воде, и ангел, вливающий ей в жилы благодать. Благодати было совсем немного, но эта заемная сила действовала на мертвецов как дихлофос на тараканов. Когда последнее слово сорвалось с ее губ, река вздохнула и выплюнула на берег клубящуюся тьму. Луиза стояла, тяжело дыша, ее губы все еще горели от призрачного поцелуя. Воздух задрожал, и он нарисовал себя из пустоты — сначала контуры, потом плотная реальность пальто и растрепанных волос. Он был мокрым от речной воды, холодным от ночи и сизоватым от обычной своей небритости. Луиза коснулась его щеки, с силой провела пальцами по влажным кудрявым волосам, потянула его за пояс пальто — но тут он остановил ее с такой царственной властностью, этот маленький крылатый бухгалтер, что она чуть не рассмеялась. — Я думал, — сказал он серьезно и торжественно, точно пастор, — что первое мгновение с тобой было ошибкой. А второе — началом моего падения. Но воин господень трусом быть не может, и я не бежал. Я размышлял. — Какой ты молодец, — подколола его Луиза, но он, кажется, не понял иронии и сдержанно просиял. — Примешь ли ты меня в своем доме? — спросил он, заглядывая ей в глаза. Луиза приложила ладонь к его груди, чувствуя стук человеческого сердца под мокрой тканью. Ей хотелось сказать ему, что она тоже много чего думала, в том числе — что это все очень плохая идея. Но если бы она могла бы не просто слышать, но и слушать голос разума, тогда она бы уже не была собой. — Теперь-то что изменилось? — спросила она тихо. Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде не было былой уверенности — но кроме сомнения, было и смирение перед открывшейся ему истиной, которая Луизе открылась лет в четырнадцать: то, что одно сердце всегда нуждается в другом. — После того, как я отринул своих братьев, отверг Небеса и выбрал Винчестеров, считать тебя ошибкой было бы высокомерно. Мое тело желает тебя, но даже если бы тело мое умолкло, мой дух стремится к тебе. Я хочу знать тебя. Луиза прикоснулась к его щеке, кончиками пальцев лаская его упрямую щетину. И вот черт его дери, если она понимала, чего он хочет, но это было похоже на признание в любви. Ей почему-то совершенно расхотелось бить его по лицу, хотя он своими ангельскими метаниями это заслужил. Но мстительность ее быстро растворилась в его газельих глазах, которые вынимали из нее самое душу. — Твои пернатые друзья назвали бы это падением, — она предупредила его, взяв его за подбородок испачканными тиной пальцами. — Но ты все равно попробуй. Может быть, падение — это просто другое название для полета.