Часть 9: Песнь Песней

Пар застилал ванную комнату, смягчая контуры старой тумбы, пожелтевшие от времени квадраты кафеля и облупившуюся краску на потолке. Кастиэль стоял в полумраке, не двигаясь, его взгляд был прикован к пластиковой занавеске, за которой двигалась тень, подобная темному пламени, — эти обильные, совершенные формы земного сосуда, заключавшие в себе душу, сливавшуюся с его духом так часто, так сладостно, словно гимны царя царей под куполом храма иерусалимского. Кастиэль видел мужчин и женщин, обнаженных и одетых, тысячи, миллионы, мириады, словно песчинки на берегах времени, и все они либо не вызывали в нем ничего, либо — одно и то же. Но Луиза отчего-то заставляла его сердце сжиматься, лишала дыхания, заставляла его свет вспыхивать ярче. — Роза, какая ты красивая, — мурлыкала себе под нос Луиза, орудуя губкой. — Роза, какая же ты красивая. Напевая, она легонько покачивала бедрами, отчего груди колыхались в такт; казалось, она была в прекрасном расположении духа. Кастиэлю не нужно было заглядывать за занавеску, чтобы увидеть ее высокие скулы с сияющим терракотовым румянцем, губы цвета спелой черешни, ее пышную грудь, ее гордые бедра, ее ноги, подобные стволам кипарисов, — все это вызывало в нем чувства, которые он с трудом мог выразить. По крайней мере, когда он в порыве этих невнятных, то ли человеческих, то ли ангельских чувств назвал ее тело "плодородной ниве подобным", она так хохотала, что начала всхлипывать от смеха. Возможно, Кастиэлю и правда следовало выяснить, как люди выражали свои чувства в этом тысячелетии, то есть веке. Когда же он слегка смущенно, но упрямо сказал, что во времена Соломона это была бы изысканная поэзия, Луиза начала икать. Луиза взялась за занавеску и рывком ее отдернула. Кастиэль шагнул ей навстречу из темноты, готовый встретить ее словами из Песни Песней. На этот раз он уточнил: стихи из нее, кажется, все еще считались романтическими. — А-а-а! Вместо слов приветствия в лицо ему пришелся флакон с гелем для душа. Он не уклонился, приняв удар так же стойко, как и другие удары судьбы. — Это я, я — попытался объяснить он, уклоняясь от разводного ключа, который, упав, расколол плитку. Что делал у Луизы разводной ключ в душе, он не спрашивал: в этом доме что угодно могло оказаться, где угодно. Это было удобно и, одновременно, сбивало с толку. Луиза, с мокрыми волосами, прилипшими к шее, смотрела на него, прижав ладони к груди. Она тяжело дышала, и все ее тело, покрытое мелкими каплями водяной испарины, подрагивало в такт внезапному испугу. — Кас? Ты что, стоял здесь, пока я мылась? — Да, я... — начал он, целомудренно отводя глаза. Пока он еще не до конца освоил искусство бесстрастного любования ее формой: во многих ситуациях, мнилось ему, пристойнее было вовсе не смотреть. — Ты мог бы хотя бы звук подать! — сердито сказала Луиза, вылезая из ванны на холодный кафель. Ее босые ноги громко шлепали по полу, а на талии болталась нитка с разноцветными стеклянными бусинами и ракушками. — Стоять и молча смотреть в темноте как я моюсь это как-то уж слишком по-извращенчески. Кастиэль, не споря, набросил ей на плечи большое банное полотенце и закутал ее с головы до ног с той же бережностью, с какой когда-то носил священные реликвии. Разумеется, в созерцании ее красоты вполне мог заключаться грех, если смотреть на нее так, как смотрел он. Но ему казалось, что Луиза не против именно этого греха? — Ты мог бы подать голос, а не пугать меня до полусмерти, — продолжала она, нисколько не смягченная его непониманием. Однако она сменила гнев на милость, когда Кастиэль опустился на одно колено и начал вытирать ей ноги полотенцем. Это не был подобстрастный жест — Кастиэль не хотел, чтобы она стояла на мокром, потому что тогда она могла поскользнуться, удариться головой о ванну и умереть, а он пока не представлял, как переживет такую утрату, как объяснил ей однажды. Луиза нашла это милым. Он не понял, что милого в том, что он не желает ей смерти, но спорить не стал. Она ласкала его волосы, вплетая пальцы в темно-русые кудри, и Кастиэль прижал губы к ее бедру в безмолвном преклонении. — Мой ангел, — мягко упрекнула она, позволяя его рукам трогать ее тело через толстую ткань полотенца, — так не делается. Это как смотреть на спящего, очень странно. — То есть мне не следует смотреть на тебя, когда ты спишь? — нахмурился Кастиэль. — Иногда я так делаю. Мне не нужно спать, а под моим присмотром ты в большей безопасности. Луиза вздохнула и наклонилась, чтобы поцеловать его в макушку. — По крайней мере, ты можешь лечь рядом и смотреть на меня. Это как-то более по-человечески. Кастиэль хотел только вытереть ее и помочь одеться, но ее прикосновения становились смелее. Она играла с его волосами, касалась кончиками пальцев щек, и он опустился на оба колена, привлекая ее к себе, зарываясь лицом ей в живот, все еще немного неверяще касаясь пальцами ее ягодиц, прежде чем сжать их в ладонях — сильно, но не чересчур, как ей нравилось. — Пусти, пусти, — смеялась Луиза, извиваясь в его объятиях. — Дай хоть суп поставить на плиту! Но Кастиэль был глух к земным нуждам. Чего ради отдавать время быту, если можно было провести его вместе? С Луизой течение времени ощущалось почти болезненно, и он не мог позволить себе терять ни мгновения. Его руки крепче обвили ее талию, прижимая к себе. — Голубица моя в ущелье скалы, под кровом утеса, — прошептал он, наконец набравшись храбрости снова попробовать говорить с ней на языке любви. — Покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, ибо голос твой сладок и лице твое прекрасно. — Я не могу заниматься любовью голодной, — пробормотала Луиза, запрокидывая голову так, что ее тугие, пружинистые черные кудри рассыпались по спине. Впрочем, тело тут же предало ее, выгнувшись навстречу его губам, когда он приник к ее груди. — Я питаюсь силой благодати, — возразил он. Его голос был приглушен, пока он исследовал мягкую кожу у нее вокруг сосков. Одной рукой он подхватил ее под ягодицы, а ладонь другой легла на ее живот, согревая. — А пожелай ты пищи земной, я перенесусь мгновенно и принесу ее тебе. — Спасибо, божественный дордаш, — прерывисто вздохнула Лу, ее пальцы впились в его волосы, уже не пытаясь оттолкнуть, а лишь прижимая ближе. — Но я хочу свой суп. Свой. И чтобы ты его попробовал. Хочу узнать, едят ли ангелы острый перец. Он на мгновение оторвался, чтобы взглянуть на нее. Она смотрела на него, и ему хотелось улыбаться, потому что, как бы она ни старалась выглядеть снисходительной, ей все равно не удавалось скрыть чувства в своих глазах. Отчего-то ей был важен этот суп. А раз суп был важен ей, то был важен и ему. — Это тоже будет актом познания, — предположил он. — Познания твоего мира. Через суп. — Будет-будет. Только отпусти меня, — пропыхтела она, наконец вырвавшись из его объятий. — А потом... потом мы вернемся к Песне Песней.