Часть 11: Пророки и их последователи

Вода в ванне подрагивала, отражая пламя свечей: романтичной обстановкой они были обязаны тому, что ветер опять оборвал провода, а спускаться в затопленный подвал и заводить генератор Луизе не хотелось. Когда Луиза впервые встретила Кастиэля, он показался ей немногословным, зажатым и потерянным. Но это была неправда, а если и правда, то не вся: когда Кастиэль по-настоящему хотел что-то рассказать, он мог говорить часами, не отвлекаясь на дыхание и периодически забывая моргать. Любимая господня зацикленная пластинка, с нежностью подумала Луиза. Кастиэль рассказывал вещи, о которых Луиза раньше не задумывалась. Она даже не знала, пригодятся ли они ей, потому что в великой войне Винчестеров участвовать ей не очень-то хотелось — своих проблем хватало. Но врага нужно знать в лицо, да и никогда не знаешь, когда какая информация пригодится. Поэтому она внимательно слушала, когда Кастиэль говорил о грехах ангелов — не о чревоугодии или похоти («Минуточку, это разве не грехи?» — «Да, но только для людей» — «А ангелы?» — «Ангелы не были задуманы для этого» — «Хорошенькое дело, а мы тут чем тогда занимаемся?» — «Это другое» — «Ну да, конечно, другое»), а о гордыне несогласия, о слепоте безоговорочного повиновения. О небесном хоре, где миллионы голосов сливаются в единую вибрацию, творящую реальность. О полетах сквозь космос, где твое существо — это и есть корабль, плывущий в потоке чистой энергии. — ...и тогда, когда ты воспринимаешь реальность через более чем шесть чувств... — мечтательно сказал он, продолжая натирать Луизе шею, которая, должно быть, уже блестела от его усилий. Луиза завела руку за спину и поправила его ладони, перемещая губку на плечо. — Кас, у людей обычно чувств всего пять, — напомнила она. Он замолчал, и она посмотрела на него через плечо. На его лице отразилось искреннее, почти детское удивление, будто он обнаружил фундаментальную ошибку в конструкции мироздания. — О... — протянул он задумчиво. — Тогда ваше восприятие... оно такое ограниченное. И такое... яркое. — Человеческое восприятие — не самое интересное в мире, — сказала Луиза, задумчиво шлепая ладонью по воде. — Оно в конце концов субъективно. Невозможность людей выйти за границы своего сознания и договориться даже понимая свою субъективность должна увлекать тебя намного больше. — Согласие и между ангелами достигается редко, — он пожал плечами; она поняла это по плеску воды. — Согласие — самое сложное, чего можно достичь между союзниками. — О да. Даже в том же социализме столько направлений — марксизм, ленинизм, эко-социализм, анархо-социализм, — начала перечислять она. — Здорово, конечно, что ребята пытаются включить в повестку все, что капитализм поломал. Но мне все кажется, что мы, то есть они, слишком много теорий разводят. Думать можно вечно, но кто станет что-то делать? — Ты социалистка? — сказал Кастиэль. Это было вроде бы вопросом, но вроде бы и утверждением; похоже, он снова подслушал ее мысли, но в этот раз Луиза не стала ругаться. Она почти привыкла — чтение мыслей было частью нормального диалога между ангелами, насколько она понимала. Ругать Кастиэля за то, что он хочет общаться с ней на равных, как с серафимом, было как-то почти неправильно. — Еще одно слово для тех, кто любит теорию, — прохладно отозвалась Луиза и вдруг вспомнила, что для Кастиэля все эти слова мало значили, и он не стал бы кричать и называть ее проклятой коммунисткой. Если уж на то пошло, она вообще не могла представить его повышающим голос. — Вообще да. Я считала себя марксисткой. — А почему считала? — заинтересовался он. — Ты же до сих пор веришь в то, что провозглашает марксизм. — А ты откуда знаешь, что провозглашает марксизм? — она снова посмотрела на него через плечо, на этот раз с любопытством. — Я был на Земле давно и многое видел, — ответил он наставительно, но быстро сдался. — Я читал книги в домашней библиотеке у Бобби. Мне было интересно, что значат термины, о которых ты так много думала. — Ого! Бесконечная же у деда библиотека. И какая же из моих мыслей так тебя зацепила? — округлила глаза Луиза. Кастиэль задумался лишь на мгновение: ангельская память была объективно лучше человеческой. — Низовая самоорганизация, — принялся перечислять он, прищурившись, словно просматривал в голове каталог с картинками. — Борьба с культом личности. Истинная свобода выбора на местах. Народное собрание. Личная ответственность перед собой и общиной. — И что же тебя так привлекло во всем этом? — Луиза подперла щеку кулаком. Кастиэль еще немного подумал: — Это похоже на то, как царствие небесное на земле описывали ранние христиане. Мне нравилось. Казалось, что люди на мгновение остановились и попытались стать лучше ради Создателя. Почему ты перестала в это верить? — Я — перестала? Я ничего не переставала, — возмутилась Луиза, а потом осеклась. Нет, Кастиэль был почти прав. Почти, но не совсем. — Я не перестала верить в идею, понимаешь? Я перестала верить в людей. Они всегда находят повод тебя не слушать, потому что у них там в голове уже есть фантазия, как работает справедливый мир. А когда ты им говоришь, что мир несправедлив и ими просто пользуются, им становится до того не по себе, что они готовы тебя на куски разорвать, лишь бы ты замолчала. Кастиэль слушал ее очень внимательно, впитывая каждое слово. — Я знаю по крайней мере одного пророка, который говорил то же самое, — наконец сказал он, когда она закончила. — Но он продолжал, он хотел верить в то, что люди способны измениться. — Правда? — заинтересовалась Луиза. — И что же с ним случилось? Кастиэль плохо умел скрывать свои чувства, и в этот раз смущение явственно выступило у него на лице. — Его распяли. Но на седьмой день я его воскресил, — добавил он так, как будто это все меняло. — Все твои истории так заканчиваются, — вздохнула Луиза, откинув ему голову на плечо. — Не все, только эта, — возразил Кастиэль, целуя ее в щеку. Ее пальцы сжимали его свободную руку, лежавшую у нее на ключице, чувствуя, как под кожей в нем переливается могучее ангельское сияние — благодать.