Часть 13: Слияние

Слова Кастиэля были тактичным преуменьшением. Это не было потребностью. Это была нужда — настоятельная, физическая и метафизическая одновременно. Его сияющая сущность — та, что состояла из света и воли, что когда-то парила в небесном хоре, — словно вырывалась на мгновение из тюрьмы плоти и растворялась в душе Луизы. Это не было чтением мыслей или механическим просмотром воспоминаний, это было слиянием, полным и абсолютным. Он ощущал всю ее — каждый страх, каждую надежду, каждую детскую радость, всю ее любовь. И она ощущала его — всю его вечность, боль отступничества, всю его преданность. Это переживание длилось либо эоны, либо одно-единственное сердцебиение. Время теряло смысл. Это был взгляд в самую суть другого существа, настолько оглушительный, что после возвращения в собственное тело он несколько минут мог только лежать, безмолвный и ослепленный, чувствуя, как ее душа медленно отливает от его собственной, оставляя после себя незаживающую рану тоски по целостности. Ощущение пришло не сразу. Метафизическое слияние проявило себя после первых робких оргазмов, после того как его тело — тело Джимми Новака, менеджера по продажам, христианина и семьянина, — заново открыло для себя жар желания. Тот самый жар, что свивался в животе тугой пружиной, что превращал промежность в источник напряженной, пульсирующей боли. Электрическое наслаждение от прикосновения к оголенной головке, к нежным яичкам, эта пульсация — второе сердце, готовое разорваться внизу живота, прежде чем он по-библейски, с глубоким стоном, наполнял ее своим семенем. И когда они были так близки, сплетенные, бьющиеся в такт, умирающие от сладких конвульсий на самом краю, это случилось. Божественный экстаз вырвал их души из тел и на одно ослепительное мгновение сплавил в одну сияющую сущность. Наслаждение было такой силы, что на несколько минут после пика они ослепли и оглохли. Физический мир перестал существовать. Кастиэль нашел руку Луизы, судорожно впившуюся в простыню, ищущую его, и притянул ее к себе, пытаясь защитить, вернуть, удержать. Ее пальцы ощупали его лицо, и она прижалась к нему, ее рот исказился беззвучным всхлипом. И тогда, словно сквозь толщу воды, сквозь туман веков, он услышал ее голос, рожденный где-то в их общем, пока еще не разделенном пространстве: — Так и знала, что за тебя мне будет кара. — Это не кара, — сказал Кастиэль, неуверенный, слышит ли она его и понимает ли сам, что происходит. Его собственный голос прозвучал эхом в пустоте. — У ангелов другие грехи. Это... я не знаю, что это. Но не бойся. — Вы, ангелы, всем одно и то же говорите, — фыркнула она, и в этом звуке сквозь страх пробилась знакомая ему ирония. Он все еще не видел, пытаясь разглядеть сквозь серое марево черты ее лица. — Это было всего один раз. И в Ветхом Завете, — поправил он ее, на мгновение испытав желание оправдаться за все небесные легионы разом. — То-то я все время от тебя это и слышу, — возразила Луиза слабо, но уже менее испуганно. — Лучше от этого не становится. — По крайней мере, тебе никогда не являлся Трон в своем истинном обличии. Зреть их... — он почему-то издал нечто вроде слабого смешка, — зреть их и ангелам тяжело дается. Он спросил об этом Анну, но только однажды. Его старшая сестра по оружию и по бунту против Небес могла знать, что он пережил и почему это произошло, но, даже спрашивая, он не очень надеялся на ответ. Неожиданно она слишком хорошо поняла, что он имеет в виду. «Не всегда, Кастиэль, — ответила она, глядя куда-то вдаль. — Не с каждым сосудом и не с каждой человеческой душой. У человека должен быть... достаточно сильный потенциал. Психика, способная выдержать такое соединение, и душа, способная принять нас, не будучи поглощенной. Это... редкость. Но раз семья твоей женщины поколениями общалась с духами, думаю, ее сознание подходит для слияния больше, чем у других». «Но почему же медиум, которой я явился, лишилась глаз от одного вида моего?», не сдавался Кастиэль. Анна пожала плечами. «Не знаю. С другой стороны, твоя… женщина тебя и не видит. Если вы как будто становитесь частью единого целого, это совсем другое явление». И тогда он начал понимать. Тексты. Древние, пыльные свитки, которые он когда-то игнорировал, считая их метафорами. Иудейские мистики, описывавшие соитие Бога с Его Небесной Женой, Шехиной, как акт космического единения, наполняющий мироздание благодатью. Он всегда воспринимал это аллегорически. Кастиэль никогда не видел Бога. И он не был уверен, есть ли у Творца супруга. Но теперь, прижимая к себе Луизу и чувствуя, как их сущности на миг становятся единым целым, он начинал понимать, о чем на самом деле говорили эти тексты. Возможно, все самые священные истины были удивительно, шокирующе физическими. Когда мир состоял из слепящего белого шума в глазах и звона в ушах, а их души, вырвавшиеся на свободу, медленно и неуклюже возвращались в свои физические оболочки, Луиза всегда находила его. Сначала — простое касание. Пальцами, если рука была ближе всего. Или бедром о бедро, если не было сил пошевелить ничем другим. Прикосновение-напоминание: «Я здесь. Ты здесь. Мы все еще вместе». Потом, когда зрение и слух начинали возвращаться, приходили более сложные ритуалы. Зарыться лицом в ее шею, впитывая запах ее кожи. Положить голову на ее грудь, слушая, как безумное сердцебиение постепенно замедляется, приходя в норму. Или опустить лицо на ее живот, чувствуя, как дрожат мышцы под горячей кожей. Они прижимались крепче, сплетали ноги, чтобы не оставалось ни миллиметра пустого пространства. Обменивались дыханием — коротким, прерывистым, пока оно не выравнивалось в единый, спокойный ритм. Его все еще дрожащие пальцы скользили по ее телу, покрытому испариной, — ласкали грудь, скользили по животу, мягкому лобку, не для возбуждения, а для подтверждения: это тело. Ее тело. Реальное. Она была частью его и одновременно совершенно отдельным существом. Разве это не чудо? — Я слышу твои мысли у себя в голове, — хихикнула Луиза. — Так вот каково это для тебя! Ого, ты действительно много думаешь обо мне. Нет, мне все понравилось. Хотя… Есть один важный вопрос, который я хочу тебе задать. Приготовься. Она сжала его руку, и он кивнул, весь внимание, готовый выполнить любой ее каприз, удовлетворить любое любопытство. Но он услышал вопрос прежде, чем она произнесла его вслух, и отпрянул, удивленный. «А ты любил бы меня, если бы я была червяком?»