Собственность | 3

Тишина в квартире Хикари была оглушающей. Рэй лежала на надувном матрасе, уставившись в потолок, и чувствовала, как по телу ползут мурашки. Слова Сонджэ жгли изнутри, как раскаленные угли. «Каждый твой стон, каждый взгляд — все это принадлежит мне». Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить тот всепоглощающий стыд. Хикари ворочалась на кровати. — Ты не спишь? — прошептала она. — Нет. — Это из-за того нового начальника? Я видела, как он к тебе подкатывал. Боже, какой же он стервец, но черт, какой горячий. От него такой... опасный флюид исходит. Рэй ничего не ответила. «Горячий». Да. Как огонь, который можно только обжечься. — Он из нашей новой школы, — выдавила она наконец. — Мы в одном классе. Хикари села на кровати, и в лунном свете ее глаза были огромными. — Блядь. Серьезно? Вот это поворот. И что, он тебя достает? — Нечто подобное, — горько усмехнулась Рэй. — Держись, подруга. Такие, как он, долго не задерживаются. Наскучат ему наши потные физиономии, и свалит к чертям. Рэй хотелось в это верить. Но она-то чувствовала его взгляд. Это был не взгляд человека, которому скучно. Это был взгляд хищника, который только начал играть с добычей. *** Следующие несколько дней в школе стали для Рэй настоящей пыткой. Она пыталась вернуться в свою старую жизнь, в роль невидимой отличницы. Но теперь ее невидимость была с дыркой, и в эту дырку постоянно смотрел он. Сонджэ не подходил к ней. Не заговаривал. Он вел себя так, будто между ними ничего не было. Но его присутствие она чувствовала на физическом уровне. Он сидел рядом, и она ощущала его взгляд у себя на затылке, на шее, на сведенных от напряжения плечах. Иногда, проходя мимо ее парты, он мог «случайно» задеть ее локтем или портфелем. Каждое такое мимолетное прикосновение заставляло ее вздрагивать, как от удара током, а по телу разливалась предательская волна жара. Однажды после уроков она задержалась в пустом кабинете химии, чтобы переписать конспект. Дверь скрипнула. Она обернулась. На пороге стоял он, прислонившись к косяку. — Научный подход к проституции? — спросил он, и в его голосе звенела ядовитая насмешка. — Изучаешь, какая химическая реакция заставляет тебя кончать под левых мужиков? — Отстань, — прошептала она, собирая учебники дрожащими руками. — Я не давал тебе разрешения, уходить, — его голос стал тише, но от этого еще опаснее. Он вошел и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громоподобно. — Мы с тобой не закончили наш разговор. Он подошел вплотную, отрезав ей путь к отступлению. Пахло им — дымом, дорогим одеколоном и чем-то неуловимо мужским, от чего кружилась голова. — Я... мне нужно идти, — попыталась она протестовать, но ее голос был слабым и беспомощным. — Твоя смена начинается только через три часа. У нас полно времени. — Он уперся руками в стол по обе стороны от нее, запер ее в клетке из своих рук. Его лицо было так близко, что она видела каждую ресницу, каждый крошечный шрам. — Так что, Рэй? Как успехи? Много клиентов на шесте натанцевала? — Это не твое дело. — О, еще как мое. Ты ведь моя сотрудница. Я должен следить за качеством... обслуживания. — Он провел пальцем по краю стола, в сантиметре от ее бедра. — Тот сопляк в очках, с которым ты уединялась... он тебя хорошо отымел? Ты громко стонала? Ее охватила такая волна стыда, что потемнело в глазах. Она попыталась оттолкнуть его, но он был недвижим, как скала. — Заткнись! — А что? Правда глаза колет? — Он наклонился еще ближе, его губы почти коснулись ее уха. — Знаешь, в чем разница между ним и мной? Он платит тебе за то, чтобы притворяться. А я... я просто возьму то, что хочу. Бесплатно. Потому что могу. Его рука легла на ее талию, и она аж подпрыгнула. Пальцы впились в ее бок, жестко, почти больно. — Вот видишь, — прошептал он, наблюдая, как она замирает. — Твое тело меня понимает. Оно знает, кто здесь главный. Оно уже готовится. Он был прав. Она ненавидела его, боялась до тошноты, но под ладонью, сжимавшей ее талию, кожа горела, а внизу живота завязывался тот самый мерзкий, влажный узел слабости. Ее предательское тело реагировало на его агрессию, на его власть, как на самый сильный афродизиак. — Я тебя ненавижу, — выдохнула она, и в этом была чистейшая правда. — И это меня заводит, — откровенно признался он. Его другая рука скользнула вверх, по ее ребрам, едва не касаясь груди. — Ненависть — это хоть что-то настоящее. Не то дерьмо, что ты изображаешь в школе. И не то дерьмо, что ты изображаешь в баре, когда трахаешься за деньги. Его пальцы добрались до ее подбородка и резко задрали его, заставив посмотреть ему в глаза. — Я хочу посмотреть, что скрывается за этой маской пай-девочки. Хочу увидеть, какая ты на самом деле, когда тебя прижмут к стенке. И поверь мне, отличница, я докопаюсь до сути. До самой грязной, самой потаенной части тебя. Он отпустил ее так же внезапно, как и схватил. — На сегодня свободна. Увидимся на работе. Не опаздывай. Он вышел, оставив ее одну в пустом классе, дрожащую, униженную и чертовски возбужденную. Она медленно сползла по стене на пол, спрятала лицо в коленях и разрыдалась. Она плакала от стыда, от страха, от ненависти к нему и к самой себе. Потому что сквозь все это проступал один непреложный факт: он был прав. Он видел ее. Видел ту грязь, которую она так тщательно скрывала ото всех, включая саму себя. И ему эта грязь нравилась. *** Вечер в баре прошел в каком-то тумане. Она делала свою работу механически, стараясь не встречаться с ним глазами. Он восседал в дальнем углу за столиком, попивал виски и наблюдал. Она чувствовала этот взгляд на каждом сантиметре своей кожи. Он был ее тюремщиком, а весь этот бар — ее клеткой. Клиентов у нее в этот раз не было. Возможно, он отдал какое-то распоряжение. Или просто его присутствие было таким отпугивающим, что никто не решался к ней подойти. В конце смены, когда большая часть персонала уже разошлась, он подошел к ней у раздевалки. — Иди переодевайся. Я отвезу тебя домой. — Я... я с Хикари. — Хикари уже ушла. С каким-то клиентом. Кажется, у нее деловая встреча, — усмехнулся он. Рэй почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она осталась с ним один на один. — Я сама дойду. — Это не обсуждение. Иди. Переодевайся. Тон не оставлял пространства для маневра. Она, повинуясь, зашла в пустую раздевалку и стала снимать свой рабочий костюм. Руки дрожали. Она надела простые джинсы и свитер, чувствуя себя немного защищенной. Когда она вышла, он ждал ее у служебного выхода. Рядом стоял дорогой черный внедорожник. — Садись. Она молча села на пассажирское сиденье. В салоне пахло так же, как и от него, — дорогая кожа, холодный металл и опасность. Он тронулся с места, и машина бесшумно понеслась по ночному городу. Он не включал музыку. Давила тишина. — Куда мы едем? — тихо спросила она, глядя в окно. Это была не дорога к дому Хикари. — Я решил, что наши переговоры о твоем трудовом будущем требуют более... уединенной обстановки. Она замолчала, сжавшись в комок. Страх сдавил горло. Она знала, куда это ведет. И часть ее, та самая, грязная и испорченная, уже смирилась и ждала этого. Он загнал машину на подземную парковку элитного жилого комплекса. Лифт. Пентхаус. Когда дверь открылась, Рэй застыла на пороге. Это было огромное, пустое пространство в стиле лофт с панорамными окнами во всю стену. Ни ковров, ни лишних вещей. Только черный кожаный диван, стеклянный стол и коробка с патронами от PlayStation, валявшаяся в углу. Как будто здесь никто не жил, а только ночевал. Он бросил ключи на стол. Звук гулко отозвался в пустоте. — Ну что, отличница, — он повернулся к ней, расстегивая пуговицы на своей куртке. — Пришло время для твоего настоящего экзамена. Он подошел к ней, и она отступила, пока не уперлась спиной в холодную стену. Путей к отступлению не было. — Пожалуйста... — начала она, но он прижал палец к ее губам. — Тихо. Никаких «пожалуйста». Сегодня ты будешь делать только то, что я скажу. Поняла? Она молча кивнула, глотая слезы. Унижение и страх плясали в ней дикий танец с тем самым постыдным возбуждением. — Раздевайся. Она замерла. — Я сказал, раздевайся. Или мне помочь? Дрожащими пальцами она стала стягивать с себя свитер, потом джинсы. Вскоре она стояла перед ним в одном только белье, охваченная мурашками, пытаясь прикрыться руками. Он смотрел на нее таким взглядом, будто покупатель оценивает скот. Холодным, безразличным. — И все. Хватит. Он подошел, снова прижал ее к стене, но на этот раз своим телом. Его руки опустились на ее бедра, пальцы впились в кожу, оставляя красные отметины. — Тот паренек... он хоть раз делал тебе больно? — прошептал он ей в губы. — Не случайно, а нарочно? Чтобы ты почувствовала, кто здесь главный? — Нет... — выдохнула она. — Жаль. Потому что боль — это честно. — Он резко сорвал с нее последние лоскуты ткани. Его руки были жесткими, требовательными. Он не ласкал, а исследовал, владел. — Ты сейчас вся горишь. И знаешь почему? Потому что тебя, наконец, по-настоящему трахнули. Не телом. А волей. Он поднял ее, как перышко, и бросил на широкий диван. Он смотрел на нее, лежащую голую на черной коже, и в его глазах пылал не просто животный голод, а триумф. — Сейчас ты будешь кричать, Рэй. Но не потому, что тебе больно. А потому, что ты больше не можешь этого терпеть. Он был груб. Нет, не груб. Он был безжалостен. Он входил в нее не как любовник, а как завоеватель, оккупирующий непокорные территории. Каждое движение было направлено на то, чтобы сломать, подчинить, уничтожить последние остатки ее сопротивления. И самое ужасное было в том, что у нее это получалось. Ее тело, ее предательское тело, отвечало ему дикой, животной ответной волной. Стоны, которые она пыталась подавить, вырывались наружу, хриплые и настоящие. Когда он, меняя позу, входил в нее еще глубже, она впивалась ногтями ему в спину, не в силах сдержать ни крика, ни судорог наслаждения, которые били ее снова и снова. Он наблюдал за этим с тем же холодным любопытством, что и в школе. Он смотрел, как она теряет контроль, как с нее сползает маска идеальной ученицы, обнажая ту самую, желанную им, грязь. — Вот она, — прохрипел он, не останавливаясь. — Настоящая ты. Грязная, похотливая шлюха. И это мое. Только мое. Когда он кончил, он просто вышел из нее и встал с дивана. Она лежала, не в силах пошевелиться. Сонджэ ушёл, а она выбежала из комнаты вся в слезах.