Урок покорности | 4

Лифт плавно спускался вниз, а Рэй, прислонившись лбом к холодной металлической стенке, пыталась привести в порядок дыхание и мысли. Все ее тело гудело, будто по нему проехал каток. Внутри все ныло и горело — и от грубого проникновения, и от стыда, и от того остаточного, предательского возбуждения, которое отказывалось утихать. Запах его кожи, его пота, его семени — все это въелось в нее, сжирало ее, как он и хотел. Она вышла на безлюдную ночную улицу. Воздух был холодным и чистым, но он не мог смыть ту грязь, что теперь была внутри. Она шла, не разбирая дороги, куда глаза глядят. Телефон в кармане вибрировал. Хикари. «Где ты??? Все в порядке?» Рэй выключила телефон. Она не могла сейчас говорить. Не могла слышать голос подруги, ее заботливые расспросы. Как она сможет ей сказать? «Да все отлично, меня только что жестко трахнул наш новый начальник, который еще и мой одноклассник, и теперь я его вещь». Нет. Эта правда была слишком уродлива, чтобы делиться ею. Она добралась до дома Хикари на рассвете, промерзшая и опустошенная. Подруга открыла дверь с заплаканным лицом. — Боже, Рэй, где ты была?! Я чуть с ума не сошла! Я того мудака-клиента послала и вернулась, а тебя нет, а этот ублюдок Сонджэ сказал, что ты уже ушла! Рэй прошмыгнула внутрь, избегая встречи взглядом. — Все нормально. Я... просто пошла гулять. Прости, что заставила волноваться. — Гулять? В четыре утра? — Хикари схватила ее за подбородок и заставила посмотреть на себя. Ее глаза, острые и внимательные, выхватывали все: бледность, тени под глазами, странную отрешенность. — Рэй. Скажи мне правду. Он что-то тебе сделал? Этот сукин сын? Я ему глотку за горло порву! — Нет! — ответ Рэй прозвучал слишком резко и громко. Она одернула руку. — Нет, Хикари. Все в порядке. Просто... устала. И он меня довел. Я не хочу об этом говорить. Хикари смотрела на нее с недоверием, но отступила. — Ладно... Ладно. Иди, прими душ. Ты вся какая-то разбитая. Душ. Она залезла под почти кипяток, стараясь смыть с себя его прикосновения, его запах, его следы. Но она чувствовала его повсюду. Ее кожа помнила каждую грубость, ее мышцы ныли от напряжения, а между ног все еще пульсировало смутное, постыдное эхо удовольствия. Она терла кожу мочалкой до красноты, пока не стало больно. Но чувство загрязненности не проходило. Оно было глубже. Внутри. *** В школе в понедельник все было по-другому. Теперь она не просто боялась его. Она была его сообщницей. Она хранила в себе их грязный, порочащий ее секрет. И он это знал. Он вел себя как ни в чем не бывало. Все так же развалившись на стуле, все так же насмешливо поглядывая на класс. Но теперь его взгляд, когда он скользил по ней, был другим. В нем не было простого любопытства или желания унизить. Теперь в нем было право собственности. Как будто он смотрел на свою вещь, которую поставил на полку и может взять в любой момент. На большой перемене он прошел мимо ее парты и, не останавливаясь, бросил на ее учебник смятый листок. Сердце у Рэй ушло в пятки. Она оглянулась — никто не видел. Дрожащими пальцами она развернула бумажку. «Сегодня. После уроков. Тот же кабинет химии. Не заставляй себя ждать.» Текст был написан неровным, агрессивным почерком. Приказ. Не предложение. Весь оставшийся день она провела в состоянии, близком к истерике. Она не слышала учителей, не могла ничего есть. Она пыталась придумать отговорку, способ отказаться. Но знала, что это бесполезно. Он не примет отказа. И последствия... она боялась даже думать о них. Последний звонок прозвенел для нее похоронным маршем. Она медленно, как на плаху, поплелась в кабинет химии. Он был уже там. Сидел на учительском столе, болтая ногами. — Вошла, закрыла дверь, — сказал он, не глядя на нее. Она повиновалась. — Подойди. Она сделала несколько шагов, остановившись в паре метров от него. Он спрыгнул со стола и в два шага оказался перед ней. — Вчера я тебя немного поторопил, — сказал он, его голос был низким и обманчиво спокойным. — Сегодня мы все сделаем не спеша. Я хочу изучить свою новую собственность получше. Его руки легли на ее плечи, затем поползли вниз, к груди. Он не спеша, почти лениво, начал массировать ее через тонкую ткань блузки. Она стояла, не двигаясь, не дыша, чувствуя, как под его пальцами предательски набухают и твердеют соски. — Вот видишь, — прошептал он, наклоняясь к ее уху. — Твое тело меня ждало. Оно скучало по моим рукам. Он расстегнул пуговицы на ее блузке одну за другой. Его пальцы были холодными. Он стянул с нее блузку, потом юбку. Вскоре она стояла перед ним в одном только школьном белье — простом, белом, невинном. На фоне этого невинного белья ее разгоряченная, пылающая стыдом кожа казалась еще более развратной. — На колени, — скомандовал он. Она посмотрела на него с мольбой, но в его глазах не было ничего, кроме холодной решимости. Она медленно опустилась на колени на холодный линолеум. У нее перед глазами был его ремень, пряжка... Он расстегнул ширинку. — Будешь учиться служить. С самого начала. И если сделаешь что-то не так... будешь наказана. Поняла? Рэй закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Это было хуже, чем в его квартире. Там была животная, грубая страсть. Здесь было хладнокровное, методичное унижение. Разрушение всего, что она из себя представляла — отличницы, хорошей девочки — в самом ее святилище, в школе. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И покорно склонила голову, чтобы выполнить его приказ, чувствуя, как последние остатки ее самоуважения умирают здесь, на полу школьного кабинета, под властным взглядом ее мучителя, который стал ее единственным господином.