Психологическая ловушка | 5

После того «урока» в кабинете химии что-то в Рэй окончательно сломалось. Не просто надтреснуло, а развалилось на осколки, которые уже невозможно было склеить. Она перестала плакать. Слез больше не было. Осталась только густая, тягучая пустота, будто из нее вынули все внутренности и набили ватой. В школе она стала еще тише, еще невидимее. Но теперь это была невидимость призрака, который боится собственной тени. Она механически писала конспекты, отвечала на вопросы учителей, даже улыбалась Хикари. Но внутри был только холод и отстраненность. Она смотрела на своих одноклассников, на их наивные проблемы и влюбленности, и чувствовала себя существом с другой планеты. Они жили, а она существовала. По расписанию, которое диктовал он. Сонджэ, напротив, казался, наслаждался своим триумфом до конца. Он не упускал ни одной возможности напомнить ей о ее положении. Его прикосновения в школьных коридорах стали чаще и наглее. Он мог при всех провести рукой по ее спине, «случайно» коснуться ее бедра, проходя мимо. И каждый раз она замирала, чувствуя, как по телу пробегает знакомый холодок страха и — черт возьми — того самого, постыдного возбуждения. Ее тело научилось реагировать на него, как собака Павлова на звонок. Унижение стало синонимом желания. Однажды вечером, когда она собирала вещи после смены, он бросил ей на стол маленькую коробочку. — Надень. Завтра. Под форму. Она открыла ее. Внутри лежал изящный, почти невесомый, но отчетливый ажурный чокер. Не украшение. Ошейник. С маленьким, почти незаметным серебристым замочком. — Я... не могу, — прошептала она. — Можешь, — парировал он, не глядя на нее, проверяя что-то в телефоне. — Или ты хочешь, чтобы я пришел и надел его на тебя прямо в классе? Мне без разницы. На следующее утро она стояла перед зеркалом в ванной у Хикари и смотрела на свое отражение. Аккуратная школьная форма, собранные волосы, чистые туфли. И этот черный ажур, плотно обхватывающий ее шею. Знак собственности. Клеймо. Она попыталась отстегнуть его — замочек не поддавался. Он был настоящим. Она была заперта в нем. Целый день она чувствовала его на своей коже. Каждый взгляд, брошенный на нее, казался ей взглядом, видящим этот ошейник. Ей казалось, что все знают. Что учителя, одноклассники, даже Хикари — все видят, что она помечена, что она чья-то вещь. После уроков он снова привел ее в тот же кабинет. Он подошел, взял ее за подбородок и пальцем провел по чокеру. — Идеально сидит. Как влитой. Теперь ты всегда будешь помнить, кто твой хозяин. Потом он развернул ее к себе спиной, пригнул к учительскому столу, заваленному конспектами и пробирками, и вошел в нее сзади, не снимая с нее ни юбки, ни трусиков, просто отодвинув ткань в сторону. Это было быстро, жестко и безмолвно. Она впилась пальцами в стол, глядя на схему химической реакции на доске, и думала, что теперь и она — просто химическая реакция. Боль + унижение = постыдное, неконтролируемое удовольствие. Когда он кончил, он просто отошел, поправил одежду и сказал: — Можешь идти. Она шла домой, чувствуя, как его сперма просачивается сквозь ткань трусов на бедра. Она была его публичным туалетом. И самое ужасное — она смирилась с этим. *** Через несколько дней он ввел новые правила. Теперь она должна была отчитываться ему. Сначала просто устно. Потом — письменно. В своем телефоне он создал для нее отдельный чат, заблокированный паролем. «17:30. Закончила уроки. Иду на работу». «23:00. Смена окончена. Клиентов не было». «00:15. Пришла к Хикари». Он отвечал скупо. «Жди.» «Иди.» «Не опаздывай.» Потом отчеты стали детальнее. «Сегодня на литературе думала о твоих руках». «В столовой ела салат. Ничего сладкого». «Приняла душ. Мыла себя там... и вспоминала тебя». Каждый такой отчет заставлял ее сжиматься внутри от стыда. Она унижала себя сама, своими же руками, своими же словами. И с каждым разом грань между тем, что он заставлял, и тем, что она чувствовала, становилась все тоньше. Однажды ночью, лежа без сна, она получила от него сообщение. Не приказ. А вопрос. «Чего ты боишься больше всего?» Она смотрела на экран, и пальцы сами поползли к буквам. Она боялась многого. Отца. Разоблачения. Будущего. Но самый главный страх был другим. «Я боюсь, что мне начнет нравиться. По-настоящему.» Он ответил не сразу. Спустя несколько минут пришло новое сообщение. «А уже начало.» И она не смогла ничего возразить. Потому что это была правда. *** Кульминацией стала пятница. Он вызвал ее к себе в офис в баре после закрытия. Комната была такой же минималистичной и бездушной, как и его пентхаус. Только стол, компьютер и сейф. Он сидел в кресле, развалившись, и смотрел на нее. — Разденься. Она привычно стала снимать одежду. Дойдя до белья, она остановилась. — Всю, — уточнил он. — И встань на колени перед столом. Она повиновалась. Она стояла на коленях на холодном полу, голая, а он сидел в кресле, полностью одетый, и смотрел на нее сверху вниз. В его руке был ее телефон. — Твои отчеты... становятся интереснее, — сказал он, листая переписку. — Ты писала, что вчера в душе кончила, вспоминая, как я трахаю тебя в школьном туалете. Это правда? Она, покраснев, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Докажи. Она смотрела на него в оцепенении. — Я сказал, докажи. Покажи мне, как ты это делаешь. Прямо сейчас. Это было новым, еще более глубоким уровнем унижения. Заставлять ее мастурбировать перед ним, как цирковое животное. Слезы снова выступили на глазах, но она смахнула их. Плакать было бесполезно. Он получал от этого только большее удовольствие. Она закрыла глаза, пытаясь отстраниться, но его пристальный взгляд прожигал ее насквозь. Ее пальцы скользнули вниз, к уже влажному, предательски готовому для него месту. Она делала это неумело, почти механически, пока он наблюдал с холодным, аналитическим интересом. — Не так, — резко оборвал он ее. — Ты же не сама с собой. Ты — со мной. Покажи, как ты это представляешь. Как я тебя трахаю. Ее тело содрогнулось от очередной волсы позора. Но она... повиновалась. Она изменила движения, представляя его грубые руки, его властные прикосновения, его голос. И пошлое, грязное удовольствие, против ее воли, стало нарастать. Стоны, которые она пыталась подавить, начали вырываться наружу. Он встал из-за стола, подошел к ней и встал над ней. — Открой глаза. Смотри на меня. Она послушно открыла их. Она смотрела на него, на его высокомерное, красивое лицо, и продолжала ласкать себя, все быстрее и отчаяннее, чувствуя, как нарастает спазм. — Кончай, — скомандовал он. — Сейчас. И ее тело, выдрессированное им, подчинилось. Орзм накрыл ее с такой силой, что она чуть не потеряла сознание, сгибаясь пополам и издавая сдавленный, хриплый крик. Пока она лежала на полу, вся взмокшая и дрожащая, он вернулся в кресло. — Теперь ты готова к настоящему заданию. Он достал из кармана ключ — тот самый, от чокера на ее шее. — Завтра. Ты подойдешь к своему парню. К тому ушастому. И скажешь ему, что все кончено. Что ты встречаешься со мной. Что ты моя девушка. Лежа на полу, она смотрела на него в леденящем душу ужасе. Это было уже не просто физическое или сексуальное унижение. Это было уничтожение ее последней связи с нормальной жизнью. С тем, что когда-то было любовью. — Нет... — прошептала она. — Пожалуйста... только не это... — Это не просьба, — его голос был стальным. — Это приказ. Или ты хочешь, чтобы я сам ему все рассказал? В деталях. О том, как его чистая, скромная девушка стоит на коленях и готова лизать ботинки тому, кого она так презирает. Думаешь, он захочет к тебе прикоснуться после этого? Она понимала, что он прав. Миша, с его правильным миром и четкими моральными принципами, не пережил бы такого. Он бы сломался. И возненавидел бы ее. — Хорошо, — выдавила она, чувствуя, как в груди что-то окончательно и бесповоротно умирает. — Умница, — он ухмыльнулся. — А теперь подойди сюда и отблагодари хозяина как следует. Ты же теперь моя официальная девушка. Надо соответствовать. Она поднялась с пола и на негнущихся ногах поплелась к нему. Она снова опустилась перед ним на колени, но на этот раз ее руки потянулись к его ремню, чтобы расстегнуть его. Не потому, что он приказал. А потому, что в этом проклятом, извращенном танзе унижения и покорности она нашла свою новую, уродливую правду. И ее тело, ее развращенная, сломленная душа, теперь жаждали этого сама. Он смотрел, как она берет его в рот, и в его глазах читалось не просто удовлетворение, а полная, тотальная победа. Он завоевал не только ее тело. Он перекроил ее разум. Она была его творением. Его самой прекрасной и самой ужасной работой. И она, глотая его, уже не могла представить себя другой.