Снег, падающий на вечность | 11

Декабрь вымостил улицы хрустальным льдом, а витрины города вспыхнули холодными гирляндами. Весь мир лихорадочно готовился к празднику, к встрече нового года, который у всех ассоциировался с надеждой. В пентхаусе Сонджэ пахло хвоей и мандаринами. Он установил огромную елку, украсил ее дорогими шарами и мерцающими огнями. Это было похоже на кощунственную пародию на уют, на попытку натянуть праздничную маску на лицо трупа. Рэй смотрела на все это со своим привычным бесстрастием. Она больше не голодала. Она ела, пила, принимала ванну, позволяла ему укутывать себя в кашемировые пледы. Она существовала, как актер, отыгрывающий свою роль в последнем акте пьесы. Они оба знали, для чего нужны эти силы. Не для жизни. Для достойного ухода. Он пытался говорить о будущем, которое они никогда не увидят. — Мы могли бы поехать на море, — говорил он, глядя, как она сидит у окна, завернувшись в плед. — У меня есть вилла в Испании. Там всегда тепло. Она поворачивала к нему голову, и в ее глазах читалась та самая усталая мудрость, что сводила его с ума. — Зачем? Чтобы ты мог трахать меня на песке под палящим солнцем вместо того, чтобы делать это на полу в гостиной? Это не будущее, Сонджэ. Это просто смена декораций. Он умолкал, сжав кулаки. Он купил ей кольцо с бриллиантом, таким же холодным и безупречным, как и он сам когда-то. Положил коробочку перед ней. — Носи. Она открыла ее, посмотрела на сверкающий камень без тени эмоций. — Это чтобы скрепить наш договор? — спросила она. — Как печать. — Но надела его. Палец был так худ, что кольцо болталось на нем. Он видел в этом слабый проблеск, знак. Может быть, не все потеряно. Может быть, она передумает. Но когда он попытался прикоснуться к ней, не с жестокостью, а с той самой неуклюжей нежностью, что рождалась в нем из чувства вины, она не отстранилась. Она просто замерла, став статуей, и сказала: — Не надо. Просто… не надо. Он понял. Она терпела его присутствие, его заботу, как неизбежное зло на пути к освобождению. Наступило 31 декабря. День выдался серым и ветреным. Снег, наконец, пошел, крупный и тяжелый, застилая город белым саваном. Сонджэ приказал обслуживающему персоналу разойтись, отменил все встречи. Они остались одни в своей стеклянной клетке наверху. Он налил в два хрустальных бокала дорогого шампанского. Золотистая жидкость игриво пузырилась, словно насмехаясь над ними. Он протянул один бокал ей. — За нас, — хрипло сказал он. Она взяла бокал. Ее пальцы были ледяными. — За конец, — поправила она и отпила один маленький глоток. Он опрокинул свой бокал одним махом, чувствуя, как обжигающая холодом жидкость стекает в пустой желудок. Он смотрел на нее. Она была невероятно красивой в этот момент. Смертельная, хрупкая, как изделие из старинного фарфора. Ее глаза, огромные на исхудавшем лице, смотрели на падающий за окном снег. В них не было страха. Было ожидание. — Как? — тихо спросила она, не глядя на него. У него уже все было готово. Он достал из сейфа маленький, изящный пистолет и прозрачный пакетик с горстью белых таблеток. — Твой выбор, — сказал он, положив и то, и другое на стеклянный стол. Она посмотрела на пистолет, потом на таблетки. Ее рука потянулась к таблеткам. — Это… менее грязно. Он кивнул. Его собственный выбор был очевиден. Он не мог позволить себе уйти тихо. Ему нужен был громкий, финальный аккорд. Он налил ей в бокал свежего шампанского. Она молча, с странным спокойствием, высыпала в игристую жидкость все таблетки из пакетика. Они с шипением растворились, оставив легкую муть. — Ты первая, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты видела. Она почти улыбнулась. — Боишься, что я передумаю в последний момент? — Боюсь, что ты останешься одна, — поправил он. Это была правда. Она взяла бокал. Рука не дрогнула. Она подняла его, словно для тоста, глядя на него поверх хрустального края. — Прощай, Сонджэ. Надеюсь, в следующей жизни наши пути не пересекутся. — Нет, — прошептал он. — Они пересекутся. Я найду тебя. И на этот раз… на этот раз все будет иначе. — Ври себе дальше, — она закрыла глаза и залпом выпила шампанское с ядом. Она откинулась на спинку дивана, держа пустой бокал в руке. Тишину нарушал лишь тихий хрустальный перезвон, когда бокал чуть дрожал в ее ослабевающих пальцах. Он смотрел, как ее лицо постепенно бледнеет, как дыхание становится все реже и глубже. Он сел рядом, взял ее свободную руку, ту, на которой болталось его кольцо. Она не сопротивлялась. — Я люблю тебя, — снова сказал он, целуя ее похолодевшие пальцы. — Прости меня. Она уже не могла ответить. Ее взгляд стал мутным, устремленным в никуда. Через несколько минут ее тело обмякло, рука разжалась, и бокал с тихим звоном покатился по паркету, но не разбился. Она ушла. Тихо, спокойно, как и хотела. Сонджэ сидел рядом, держа ее руку, и смотрел в пустоту. Где-то в городе начался салют. Яркие вспышки озаряли небо, окрашивая его в красные, зеленые, синие цвета. Они пробивались сквозь панорамные окна, освещая бледное, безжизненное лицо Рэй и его застывшую, пустую маску. Он дождался, пока салют не стих. В наступившей тишине он услышал, как часы на Спасской башне бьют полночь. Двенадцать ударов. Новый год. Он поднял пистолет. Взвел курок. Приставил дуло к виску, глядя на нее. — Спокойной ночи, детка, — прошептал он. Выстрел был коротким, громким и окончательным. Его тело рухнуло на пол рядом с диваном. Утром первого января их нашел уборщик. Две фигуры в роскошном пентхаусе. Девушка на диване, укрытая пледом, с безмятежным выражением лица. И молодой человек на полу, в луже крови, с пистолетом в руке. На столе стояли два хрустальных бокала. Один — пустой. Второй — полный нетронутого шампанского. И за стеклом, на подоконнике, лежал нетронутый снег, чистый и белый, как незапятнанный лист будущего, которое для них так и не наступило. ***