Глава 3

Предгрозовое марево окутало спальню густым и душным одеялом. Воздух был тяжелым и сладким. Улегшись на кровать, сонная Саша Пушкина не столько заснула, сколько провалилась в объятия забытья. Ее веки слиплись сами собой, будто их смазали медом, а тело обмякло, отдавшись летней истоме. Она не слышала, как у окна зашелестела штора, вздувшись от первого, робкого порыва ветра. Не почувствовала, как в комнату ворвалась прохлада, пахнущая свежестью и пыльной дорогой. Коварный сквозняк, словно заговорщик, принялся за дело: взметнул с письменного стола стопку листов, испещренных дерзкими строфами «Гавриилиады». Бумаги, словно белые голуби, взвились в воздухе, закружились в танце и разлетелись по углам. Несколько листов ветер вышвырнул в раскрытое окно — на волю, навстречу надвигающемуся ливню. Саша не шелохнулась. Она не слышала трепета бумаги, не ощутила свежести на своей коже. А ее губы тронула мечтательная улыбка — она во сне то ли одерживала победу над зловредным Модестом Корфом, то ли вкушала первые плоды грядущей славы. И Саша перевернулась на другой бок, выглядя в полумраке комнаты хрупкой, нежной и беззащитной. Во сне она стала шевелить губами, шепча в тишине обрывки поэтических видений, обрывистых и странных. И тут в комнату ворвалась Иванка Пущина. Дверь с оглушительным стуком ударилась об стену, ее круглая ручка с силой врезалась в штукатурку. Но даже этот грохот не заставил Сашу дрогнуть. За окном уже хлестал дождь, крупные капли с размаху бились о стены и крышу. Иванка, с искаженным тревогой метнулась к окну, с силой захлопнула ставни, отсекая бурю, и тут же примчалась к кровати. — Вставай, Саша! — ее голос был полон ужаса. — Ммм… — было единственным внятным ответом. — Скорее! — еще минуту назад Иванка сама чувствовала себя вялой и разбитой, но теперь ее пронзило холодное предчувствие. Она окинула взглядом комнату, и сердце резко упало. — Где листы?! От того, чтобы в отчаянии схватиться за свою рыжую голову, ее отделял всего шаг. Мысль о том, что кто-то может найти эти дерзкие четверостишья, была страшнее любой грозы. — Их найдут… не дай Бог! Саша, беги! — она принялась растрясать подругу с невероятной, отчаянной силой. — А я скажу, что это я написала! Всю вину на себя возьму! — Кто мы, — пробормотала Пушкина, уносясь в своих грезах куда-то далеко, — люди или гномы… Во главе костер огня… — Беги, тебе говорю! Лезь в окно! — почти закричала Иванка, вытаскивая ее из смятой постели. И Пушкина, все еще находясь во власти сна и поэтического бреда, послушно поднялась. Но разум, затуманенный видениями, выбрал иную логику: вместо того чтобы карабкаться в бушующую непогоду, она выбралась через дверь, чтобы найти себе новое, более надежное укрытие в глубинах проснувшегося ото сна лицея. Не успела она опомниться, как ноги сами понесли ее вперед по сумрачному коридору. Паркет под мокрыми подошвами скользил, как лед, и сердце бешено колотилось в такт этому безумному бегу. Промелькнула тенью мимо закрытой двери директорского кабинета, и вдруг ноги сами поехали. Нелепо, почти замедленно, Саша полетела вниз, и в следующее мгновение воздух взорвался оглушительным, хрустальным звоном. Это была та самая ваза Пилецкого, с засушенными цветами, которые он так лелеял. Теперь блестящие осколки разлетелись во все стороны, а в воздухе повис горьковатый запах пыльной лаванды и старой пыли. Она лежала, оглушенная падением, пытаясь собрать в кучу расплывающиеся мысли, как из той самой двери, мимо которой она только что пронеслась, стрелой вылетел Мартын Степанович Пилецкий. Его лицо было красным от гнева, а в глазах полыхала такая ярость, что, казалось, воздух закипит. Не удостоив ее ни словом, ни упреком, он с силой впился пальцами в ее растрепанные от бега и сна кудри и, не церемонясь, потащил, как котенка, в свой кабинет. — Полюбуйтесь! — его хриплый от ярости голос разрезал тяжелую атмосферу. — Александра Сергеевна Пушкина. Сочинитель крамолы и истребитель казенного имущества! Кабинет был полон людей. У окна стоял бледный и растерянный Алексей. Рядом с ним — сам директор, лицо которого выражало угрозу. И, конечно Александр Христофорович Бенкендорф. Высокий, светловолосый, затянутый в безупречную жандармскую форму, он казался монолитом, высеченным из льда и камня. Его пронзительный, холодный взгляд сразу устремился на вошедших. Но даже под этим взглядом, от которого у других стыла в жилах кровь, в Саше вдруг вспыхнула знакомая дерзкая искорка. Страх растворился в остатках сна и в этом внезапном, почти истерическом веселье. — Здравствуйте, господа! — почти пропела она, и голос прозвучал неожиданно звонко. — Какими судьбами все вы здесь собрались? Господин директор, месье надзиратель, и… — ее хитрый, насмешливый взгляд скользнул по мощной фигуре Бенкендорфа, — крокодил. Воздух в кабинете застыл, стал густым и тяжелым, как свинец. Мужчины переглянулись, не веря своим ушам. Лишь юный Алексей слегка улыбнулся — ему это безумное сравнение пришлось по душе. — Что-о? — прозвучал единственный вопрос. Голос Бенкендорфа был тихим, но в нем был легкий, звенящий, как сталь, холод, от которого кровь стыла в жилах. — Доброго дня, — Саша наконец сообразила, что ее сонная отвага зашла чересчур далеко. Она неуклюже улыбнулась, пытаясь сгладить неловкость. — Здравствуйте, господа присутствующие! Я бы, конечно, сделала реверанс, но, как вы видите, господин Пилецкий слишком крепко держит за волосы. Ее взгляд, пытающийся найти опору среди происходящего, скользнул по полированной поверхности стола и замер. Листы. Те самые, исписанные быстрым почерком, которые она так тщательно скрывала. Гавриилиада лежала здесь, на столе, среди официальных бумаг, хоть и не вся. Несколько листов были помяты, один забрызган дождевыми каплями — значит коварный ветер занес крамолу прямо сюда. В уме молнией сверкнуло осознание. Вот, почему Иванка так отчаянно и бесцеремонно ее будила! Не тревога, не преувеличение опасности, значит, она каким-то образом узнала и пыталась отвести беду от подруги. Стало плохо до тошноты и до дрожи в коленях. Тем временем Пилецкий, уверенный, что пойманная птичка уже не вырвется, разжал пальцы. Кудрявые, высвободившись, упали на шею. Мартын Степанович, с самым подобострастным видом изогнулся в униженном поклоне перед жандармом. — Господин Бенкендорф, — его голос стал противно-сладким, а лицо скривилось в такой гримасе раболепия, что было противно смотреть, — соблаговолите взглянуть! Это она… она и есть автор сей мерзости! Плод необузданного и порочного ума! — Это не… — по инерции, почти не думая, начала было Саша, желая крикнуть, что это «не мерзость», а поэзия, рожденная вольным духом. Но ее голос утонул в новом витке событий. Дверь кабинета снова с грохотом распахнулась, и на пороге возникла Иванка Пущина — бледная, решительная, запыхавшаяся. Она стояла, тяжело опираясь о косяк и пытаясь перевести дух. Воздух со свистом входил в её лёгкие. И в этой давящей тишине, заставившей замереть всех присутствующих, прозвучали ее четкие слова: — Это я написал! Она сделала шаг вперед, ее прямой взгляд скользнул по ошеломленным лицам Пилецкого, директора, задержался на Саше, и наконец уперся в ледяные глаза Бенкендорфа. — Я, Иван Иванович Пущин, — она выговорила своё мужское, официальное имя с такой горькой иронией, что у Алексея сжалось сердце, — автор этой поэмы. И я готов нести за нее полную ответственность. Слова Иванки прозвучали для Саши как удар грома в ясном небе. Она застыла на месте, ощущая, как у нее подкашиваются ноги — и не от страха перед жандармами, а от потрясения перед этой безумной, самоотверженной ложью. Сердце, уже колотившееся в груди, забилось с новой силой. Она почувствовала, как по щекам, вопреки всей ее воле, покатились предательские слезы: не от отчаяния, а от внезапной, щемящей нежности и ужаса за подругу. — Ваня, — тихо, почти ласково выдохнула она, и это домашнее, теплое имя прозвучало в напряженной атмосфере кабинета как нежный упрек. — Перестань. Ты не пишешь поэмы. И я, — голос дрогнул, но она заставила себя выговорить четко, — тоже не пишу. Воздух в кабинете сгустился до состояния тумана. Мужчины переводили растерянные взгляды с одной девушки на другую, окончательно сбитые с толку этими странными заявлениями. Кто писал? Кто не писал? Если не они, то кто? И зачем тогда признаваться? Эта абсурдная сцена, больше похожая на водевиль, чем на строгий допрос, завораживала. Даже Алексей Романов, до этого момента лишь наблюдавший, не мог скрыть искорки живого интереса в глазах. Это было внезапно и дерзко, веселее любой из их проказ. — Так… — устало провел рукой по лицу директор, чувствуя, как у него начинает раскалываться голова. — Давайте к сути. Кто в итоге автор этой… этой поэмы? — Никто не автор, — бодро, с наигранной легкостью парировала Александра, делая удивленные глаза. — Абсолютно точно — не мы. Я, конечно, планировала написать поэму, но только после лицея, честное слово! А это что, не знаю. Может, розыгрыш? «Главное — держаться, — пронеслось в ее воспаленном сознании. — Главное — не шататься. Потому что, если пошатнешься, они заметят неестественный румянец на щеках и легкую дрожь в руках. Заметят и начнут копать глубже. И тогда неминуемо всплывет правда, уже не о поэме, а о том, откуда такое странное состояние. Правда о бутылке дорогого вина, ловко украденной ими с Катей из буфета Пилецкого еще до грозы. Правда о том, как они, давясь смехом, выпили ее вприкуску с яблочным вареньем в самой дальней классной комнате. И уж точно нельзя было сейчас обращать внимание на нарастающее головокружение, от которого пол плыл под ногами, а лица мужчин расплывались в цветных пятнах. Она сжала кулаки, вонзив ногти в ладони, чтобы острая боль вернула ей ясность. Нужно просто стоять, улыбаться и смотреть им прямо в глаза. Все остальное не имеет значения.