Глава 4

— Это я еще не пьяна, — радостно заявила Александра Пушкина, — я трезвая, как стеклышко, — широко улыбнулась, — не сердитесь, месье тюремщик, вам это не идет, — заставила Пилецкого скривиться от злости. — Просто я решила немного повеселиться летом. Во время каникул очень кстати. Иванка за ее спиной тяжело вздохнула. Теперь дальнейшая вылазка в Петербург и встреча Иванки с ее приятельницами по Союзу Спасения казались все более невозможными. — В карцер. — прозвучал жесткий голос Бенкендорфа. — Всех. За непослушание — он выразительно посмотрел на Алексея, — пьянство, — перевел взгляд на Пушкину, — и сокрытие, — недовольно покосился на Иванку. Все присутствующие вздрогнули и переглянулись. В глазах Саши сверкнул огонек счастья — она не расстроилась. — Ладно, дочитаю Байрона, — улыбнулась девушка, довольная, что ее все-таки не обвинили в написании поэмы. Алексей посмотрел на Бенкендорфа несчастными глазами. — Александр Христофорович, пожалуйста… Неужели мне настолько нельзя было сходить искупаться в свободное время? — Я сказал: марш в карцер! — грозно прикрикнул Александр Христофорович. В коридоре Пилецкий шел впереди, и его плечи чуть подрагивали от сдерживаемого торжества. Он повел провинившихся в карцер с самой ехидной из своих улыбок, от которой по коже бежали мурашки. — Господа, госпожа Пушкина, проходите, — язвительно протянул он, распахнув массивную дверь с скрипом, словно приглашая в свою гостиную. Жестом галантного кавалера он провел троих лицеистов в сырую темноту. В карцере пахло пылью, старым деревом и холодным камнем. Воздух был неподвижным и ледяным, обжигал легкие. Трое лицеистов, словно стайка птенцов, инстинктивно прижались друг к другу и переглянулись в полумраке, находя в молчаливом диалоге взглядов и без того понятную мысль: «Что ж, бывало и хуже». Не сговариваясь, они устроились на жесткой скамейке вдоль стены, вжавшись в тонкие плечи. Тишину, наконец, нарушила Александра, ткнув носком башмака в соломинку на полу. — Зато весело было, — негромко, но отчетливо произнесла она, и в ее серых глазах заплясали чертики. Алексей, поддавшись обаянию этой внезапной веселости, шепотом, как на исповеди, спросил: — А кто написал «Гавриилиаду»? Пушкина откинула голову назад, и по лицу ее разлилась торжествующая, гордая улыбка. — А вот, — бросила она, сверкнув глазами, — секрет! Но вид у нее был до того подозрительно радостный, что скрывать правду она, казалось, уже не могла. — Ну, расскажи, — взглянул на нее Алексей умильно, словно верный щенок, ждущий подачки. — Я никому не скажу, — парировала Саша, но ее сопротивление было театральным. Он выглядел так убедительно и трогательно, что Иванка, наблюдавшая за этой сценой, лишь молча покачала головой, сдерживая улыбку. — Когда-нибудь я расскажу, кто написал, — понизив голос до доверительного шепота, пообещала Саша. — Но очень нескоро. А потом, махнув рукой, она достала из складок платья томик Байрона. С победоносной улыбкой погрузилась в чтение, краешком сознания отмечая, какие пламенные, украдкой стыдливые взгляды бросают друг на друга Иванка с Алексеем. И сделала вид, что не замечает этого, стараясь им не мешать, затем углубилась в строки. И вспомнила Бенкендорфа. «Крокодил», — мысленно фыркнула Пушкина, с насмешкой закатив глаза. Она попыталась силой воли вновь погрузиться в сумрачный романтизм Байрона, но назло ей из типографских строек начал выползать надменный образ господина Александра Христофоровича. Он являлся ей с навязчивой частотой, читая нравоучения. Пушкина нахмурилась, упрямо ткнулась взглядом в книгу, пытаясь отогнать наваждение, но тень незваного гостя лишь плотнее окутала холодные стены карцера. Крокодил был хорош собой, но очень вреден и заносчив. Александра таких не любила. Особенно в этих очках. Что за глупости — носить очки вне кабинета? Даже Пилецкий такой ерундой не занимался! Пушкина пренебрежительно поджала губы, стараясь сосредоточиться на книге и не думать о том, что Бенкендорф не определил время наказания. Это пугало и расстраивало. Не продержат же их тут до конца лета?.. — А давайте, — радостно предложила Сашенька, когда наскучило читать, да и слушать нежные разговоры влюбленных тоже, — сбежим из карцера. — Как это? — поразилась Иванка. — Ножками, Ивушка. Они, наверное, думают, что мы тут сели в углу и плачем. А мы тихо-тихо проскользнем по коридорам и на ночь в Петербург съездим. А потом сюда вернемся. У меня и ключ есть, — Саша принялась искать в карманах. В этот самый момент, когда Саша торжественно подняла ключ, в карцер вошли Бенкендорф и директор. — Ключ. — уверенно протянул руку мужчина. — Вы тут на неделю. Госпожа Пушкина, ключ. Бенкендорф ожидающе смотрел на Пушкину, через минуту гляделок с ней, он просто отобрал ключ и спрятал в свой карман. — Это ключ от подвала, где хранят кожу злых крокодилов! — воскликнула Александра ему вслед. — Саша, хватит! — Иванка схватилась за голову. Алексей смотрел на кудрявую бунтарку с искренним восторгом, совсем как год назад, во время ее эпичного выступления перед Державиным. — Госпожа Пушкина остается еще на неделю, — сказал Бенкендорф, не оборачиваясь. Дверь с тихим стуком закрылась. Все погрузилось в тишину. Раздались аплодисменты от Алексея. — Несправедливо! — воскликнула Пушкина. — Нечестно! За что?! Иванка печально улыбнулась. — Я тебя подожду, и мы вместе сбежим в Петербург. — Я с вами! — радостно заявил Алексей. Девушки улыбнулись. Время в карцере текло слишком долго. Если Иванка и даже Алексей были усидчивы и спокойны, то Саша принялась ходить по скамейкам, громко читать стихи и чуть ли не лезть на потолок. Самое интересное началось, когда наступила ночь. — Кто мы? Люди или гномы? — вдохновенно вещала Пушкина, ворочаясь во сне. — В черепе костер огня! — Мы! — торжественно начал уставший Алексей, смотря, как Иванка собирается угомонить подругу, — несчастные котята! Девушки замерли, глядя на него, совершенно не понимая к чему это он. От шока проснулась даже Саша. — От злого и страшного Бенкендорфа, — продолжил тот — спасет только Александр Петрович! Вздохнув, Пушкина потерла глаза, пытаясь не спать. Она помнила, что Бенкендорф важнее, чем Александр Петрович, и едва ли сможет что-то сделать против его желания, даже если очень сильно захочет. — Да, — задумчиво сказала девушка, — как только крокодил уедет, Александр Петрович нас выпустит… — Лишь бы Пилецкий не начал рассказывать, какие мы ужасные, — добавила Иванка, ее беспокоило то, что Бенкендорф так мягко отреагировал на поэму. — А сейчас, — Саша достала другой ключ из другого кармана, — мы немного прогуляемся, — прислушалась, нет ли за дверью шагов. Если кто-то войдет, я брошу в правый угол, — объяснила она, и принялась пытаться открыть дверь изнутри. — А Пилецкий рано или поздно надоест крокодилу и тот от него избавится. Ребята с удовольствием и восторгом вышли. Тихо-тихо, как мышки, хихикая и шипя друг на друга, призывая к молчанию. — Тихо, Алексей, — шикнула Пушкина, и повернула направо. А потом врезалась во что-то больше и твердое, пахнувшее чернилами, холодом, властью. От шока Александра резко замолчала — да, иногда она умела это делать. А сейчас старательно пыталась показать, что она это не она, и шаги не ее, и вообще господину Бенкендорфу привиделось и почудилось. Затаила дыхание, крепко держа за руки своих друзей, надеясь, что они поступят так же.