Глава 5

Тени в коридоре лицея сгущались, сливаясь с наступающими сумерками. Александра резко замолчала от шока — да, она иногда умела замирать подобно лани, почувствовавшей опасность. Сейчас же она старательно пыталась показать, что она — это не она, и шаги не ее, и вообще господину Бенкендорфу привиделось и почудилось в этом сумраке. Затаив дыхание, она крепко сжала ладони своих друзей, чувствуя, как учащенно бьются их сердца в унисон с ее собственным. — Еще неделю. Для всех, — властно произнес Бенкендорф, и его голос прозвучал как удар хлыста в тишине коридора. Он кивнул Пилецкому, и тот с неприкрытым удовольствием повел лицеистов в карцер, ворча что-то о неподобающем поведении и нарушении субординации. — Так вот, господин директор, — продолжил Бенкендорф, когда фигуры учащихся и надзирателя растворились в полумраке поворота, — я желаю поговорить с господином Куницыным наедине. У двери карцера Саша обменялась с друзьями быстрыми понимающими взглядами. Один резкий кивок — и они дружно втолкнули внутрь ошеломленного Пилецкого, тяжелая дубовая дверь захлопнулась с глухим стуком. Замок щелкнул, совершив три поворота — три громких щелчка, отрезавших надзирателя от свободы. Прислушавшись к затихшим вдали шагам Бенкендорфа и директора, они как тени метнулись по другой лестнице к выходу, где их ждала мокрая после грозы ограда. — Теперь в Петербург! — весело выдохнула Сашенька, и ее серые глаза сверкнули азартом. — Если никто не возражает, поеду на коне генерала! Дорога оказалась недолгой, и три силуэта очень скоро помчались прочь от Царского Села. Две девушки и один юноша лихо оседлали лучших коней из лицейской конюшни и понеслись в сторону Петербурга, навстречу теплой летней ночи. Недавняя гроза освежила воздух до хрустальной прозрачности, и влажный ветер свистел в ушах, обещая чудесные приключения. Дорога предстояла долгая, но хорошо, что Алексей знал каждый поворот.

***

Первые лучи холодного рассвета застали их на подъезде к столице. Петербург возникал из предрассветной мглы словно мираж: величественный, туманный и манящий. Дорога, обещавшая быть долгой и утомительной, растворилась в стремительном вихре скорости, шуток и безудержного смеха. — Смотрите! — восторженно крикнула Саша, свесившись с подножки экипажа так, что ветер растрепал ее кудри. — Мы здесь! Мы приехали! Алексей, обычно сдержанный, сжал в кармане кулаки от переполнявших его чувств. — Получилось, — прошептал он, обращаясь больше к себе. — Никто не заметил, никто не догнал. И вот они, срываясь с подножек еще не остановившегося экипажа, ступили на брусчатку Гороховой улицы. Воздух здесь был густым и пьянящим: он вбирал в себя душистый дым дорогих сигар, пряные ароматы вин, звон хрусталя и дикие, зажигательные напевы, лившиеся из распахнутых настежь дверей кабаков. Это запах абсолютной, головокружительной свободы. — Ну что, господа беглецы? — Иванка окинула всех сияющим, немного дерзким взглядом. — Стоим как вкопанные, а ведь мы ради этого и сбежали! Я слышу музыку, мне нужен тот зал, откуда несутся эти скрипки! Их вечер стремительно перерос в нечто большее, чем просто побег. Иванка впервые запела, ее голос, низкий и бархатный, струился подобно меду, окутывая зал сладкой грустью и заставляя замирать сердца. А Саша, та самая, что еще утром робко опускала глаза перед наставником, взобралась на столешницу. — Эй, Алексей! Хватит хмуриться в углу! — ее зазвенел смех, подобно рассыпавшимся серебряным колокольчикам. — Смотри, как это делается! И она пустилась в неистовый пляс, отбивая дробь каблуками, заставляя вибрировать стаканы на столе. — Саша, слезай немедленно! Это неприлично! — забеспокоился Алексей, но в его голосе уже слышалось веселье. — А что здесь неприличного? — она рассмеялась в ответ. — Свобода? Вдохни ее полной грудью. И случилось чудо. Алексей, поддавшись всеобщему упоительному безумию, выпил вина, которое обожгло горло, он вдруг вскочил рядом с ней. — Ну и ладно! — крикнул великий князь. — Научи-ка меня своим па! Они плясали, подхваченные единым ритмом, а Иванка, закончив петь, смотрела на них с нежностью. — Знаете, — сказал сияющий Алексей, запыхавшись, — вот сейчас, в этот миг… мне кажется, что это навсегда. Этот город настоящий… без карцеров, приказов и инспекторов… — Не говори вслух, — тихо произнесла Иванка, подливая ему вина. — А то спугнешь. Давайте просто пообещаем, что навсегда запомним этот вечер. Саша спрыгнула со стола и обняла их. — Обещаю! — прошептала она. И в этот миг каждый из них чувствовал одно и то же, без единого слова: Прекрасно. Весело. Великолепно.

***

Ночь окутала город черным бархатом. На холодной окраине Петербурга, в крошечной комнатушке, где пахло старыми досками и керосином, глубоко и безмятежно спали Алексей Романов и Александра Пушкина. Их лица, освещенные тусклым светом одинокого фонаря за окном, были спокойными — они не подозревали, что Иванка в эту самую минуту рисковала многим, устроив еще более опасную игру, чем затеяли изначально. Пока они видели сладкие сны, Иванка уже скользила по темным улицам, стараясь не оглядываться по сторонам и не волноваться. Тайная дорога вела ее вперед, в квартиру господина Павла Ивановича Пестеля. Там ждали Ивана Ивановича Пущина, которым она давно представлялась. И вот совсем скоро девушка оказалась в сумрачном кабинете, где воздух пах старой бумагой и воском. Стоявшие перед ней двое мужчин были раздражены и переругивались между собой. Павел Пестель с его стальным взглядом и властной позой, и князь Трубецкой, чье лисье выражение лица скрывало острую, как бритва, насмешку. Они были соратниками, но между ними витало напряжение — тихая, но яростная скрытая вражда, грозившая в любой момент вырваться нарушу. — Только, умоляю, не начинайте при мне дуэль, — вырвалось у Иванки, и в ее голосе, обычно таком твердом, прозвучала тонкая тревога. — Я принес вам кое-что важное Дрожащей от волнения рукой она извлекла из складок одежды и выложила на грубый стол стопку исписанных листов. Это был черновик конституции, тот самый, что ей, как благонадежному лицеисту Ивану Пущину, поручили переписать. — Больше не смогу хранить подобные бумаги в лицее, — добавила она негромко — Хорошо, Иван Иванович, — отозвался господин Пестель, бережно принимая рукопись. Он неспешно начал пролистывать страницы, исписанные удивительно аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Цепкий взгляд скользнул по бумаге, затем задержался на руках «юноши» — тонких, с длинными, почти изящными пальцами, слишком красивыми для молодого человека. Взгляд Пестеля медленно пополз вверх, к лицу Пущина, к нежному овалу, к губам, сжатым в тугую ниточку. И когда Иванка вновь заговорила, ее голос, высокий и чистый, показался Пестелю подозрительно нежным, лишенным мужской грубости. Он прищурился, ведь уже не первый раз замечал, что некоторые из его юных товарищей обладают странной, неуместной в их суровом кругу утонченностью. — Все в порядке? — спокойно спросила Иванка, подавив кипящие в душе чувства. — Мне нужно сделать что-то еще? — мысленно она умоляла их не задавать лишних вопросов. А упоминать о грядущих неприятностях и надвигающейся угрозе разоблачения не смела. — Если да, то скоро я буду недоступен… по семейным обстоятельствам. Пестель внезапно оторвался от бумаг и устремил на нее пронзительный взгляд. — Иван Иванович, вас же распределят в будущем на службу? Вопрос прозвучал, как выстрел в тишине. Князь Трубецкой удивленно поднял бровь. — Павел Иванович, полноте вам молодежь смущать, — лениво, с легкой усмешкой, возразил он. Ему была чужда подозрительность Пестеля. Этот рыжий нежный лицеист казался ему просто юнцом, который со временем исправится. Иванка не моргнула. Годы родительских наставлений научили ее находить нужные слова. — Вероятно, распределят, — парировала она, глядя Пестелю прямо в глаза. — Как и других лицеистов. Но вопрос прозвучал неспроста. Это тонкая проверка, запущенная в глубины ее тайны, и по ее спине пробежала ледяная волна страха. — Павел Иванович иногда перегибает палку, Иван Иванович, — язвительно заметил князь, будто извиняясь за чрезмерную бдительность Пестеля. — Ничего страшного, — ответила Иванка, и с этими словами она изящно, с отточенным поклоном, отступила в тень, а затем и вовсе скрылась за дверью. Свежий ночной воздух ударил ей в лицо, но облегчения не принес. Тревога, засевшая в сердце, лишь впилась глубже. Ее мысли уже были не с Пестелем и его подозрениями, а там, в той убогой комнатушке на окраине. Что вытворяют Саша и Алексей, оставшиеся без присмотра? Самое лучшее, если они спят, но, если удумали повеселиться и развеселить окружающих… тогда дело может дойти до полиции. И она поспешила к ним, неся на плечах тяжесть своих и чужих секретов.

***

Ранним утром в небольшом убежище на окраине царила безмятежная идиллия. Выспавшись и позавтракав хлебом, сыром и кофе, Саша и Алексей увлеклись игрой в карты. Истертая до мягкости колода шелестела в лучах бледного утреннего солнца, пробивавшихся сквозь запыленное стекло. В воздухе плясали золотистые пылинки. Алексей строил сложные комбинации, а Саша, кусая губы, пыталась скрыть довольную улыбку и уже знала, как забрать у него последнего туза. Скрипнула дверь, возвещая возвращение Пущиной, но они не сразу обернулись, увлеченные решающим поединком в третьей партии. — Ребята, — тихо начала Иванка, и в ее голосе не было ни укора, ни тревоги, лишь глубокая задумчивость, — когда вернемся в лицей? Вопрос сорвался с уст и повис в воздухе, в нем слышалась тоска по утраченному беззаботному времени, когда главными проблемами были стихи и лекции. И тут же, будто появившись из самой тени коридора, позади нее раздался ледяной голос, в котором безжалостно звенела острая сталь. — Не в лицей… В комнате повисла гробовая тишина. Карты в руках Алексея замерли, а улыбка на лице Саши растаяла, словно иней на солнце. — В арестантскую карету, — закончил Александр Христофорович Бенкендорф. Он стоял на пороге, небрежно опираясь о косяк, его неподвижная фигура и бесстрастное лицо были страшнее любой угрозы. Появление мужчины было настолько внезапным и беззвучным, что казалось, сама судьба переступила порог их маленького рая, чтобы вынести свой приговор. Пылинки, еще недавно весело танцующие в солнечных лучах, застыли в воздухе. Волшебство момента разбили вдребезги, а из-под осколков на них смотрела суровая реальность Российской империи.