Глава 6

Мгновение, показавшееся вечностью, повисло в воздухе, густом от пыли и страха. Они стояли как вкопанные, скованные внезапным крахом своей авантюры. Секунда назад — ликование и побег, теперь — холодная ловушка. Первой опомнилась Саша Пушкина и напряглась, напоминая готовую к полету птицу. — Бежим! — вырвался у нее крик, пронзительный и отчаянный, и она, словно ласточка, метнулась к ближайшему окну, из которого лился холодный утренний свет. Алексей резко рванулся к другому, тонущему в глубокой тени. Иванка, не раздумывая, инстинктивно бросилась вслед за Сашей, в ее рыжих волосах запутались золотистые лучи. Александр Христофорович Бенкендорф не проявил ни капли волнения. Он стоял неподвижно, ледяным, безразличным взглядом наблюдая за этой суетой. Возле выхода из трактира, словно тени, были расставлены его жандармы. Едва генерал спустился по ступеням, Дмитрий Кудрин, Анна Рылеева и Никита Миронов из его личного отряда, уже крепко держали беглецов, бьющихся в их руках. — В карету их, — прозвучал приказ генерала, короткая и отточеная. Фраза была короткой, отточенной и холодной, как лезвие сабли. — Нас нельзя в карету! — отбивалась Пушкина, отчаянно брыкаясь в сильных руках Рылеевой. Ее голос звенел не детской обиженностью, а яростью загнанного зверька. — Мы лицеисты! Лицеистов не арестовывают за побег! — Да-да, — вторил ей Алексей, пытаясь выпрямиться и выглядеть достойно, — у вас будут серьезные проблемы из-за моего ареста, Александр Христофорович! Иванка же молчала, взгляд ее широко распахнутых глаз бегал, выискивая призрачный шанс, мысленный план отступления, который никак не хотел складываться. Их грубо втолкнули в темную, пахнущую кожей, карету. Дверца глухо захлопнулась. Сидевшие напротив жандармы хранили каменное молчание, их лица были непроницаемы. Бенкендорф, заняв место в углу, не проронил ни слова, его взгляд был устремлен в окно. Лицеисты же сидели, подавленные гнетущей, почти осязаемой атмосферой безысходности. Когда их наконец вывели, у Алексея от неожиданности перехватило дыхание… Они стояли у внушительного особняка Бенкендорфа — перед местом, которое в детстве было для него воплощением самых темных, сказочных страхов. Мрачный ампир, строгие линии, высокие окна, казалось, взирали на него с немым укором. — Ух ты! — воскликнула Пушкина, и ее лицо внезапно озарилось неподдельным восторгом. Гнев и страх будто испарились, уступив место любопытству ценителя. — Какая чудесная архитектура! Какой достойный дом! — ее взгляд, горящий искренним восхищением, скользил по лепным карнизам и массивным колоннам. — Это волшебно, Александр Христофорович! Жаль, что я не художница, а поэт, но все равно — превосходно! — Действительно… очень изысканно, — тихо, почти неслышно протянула Иванка, сжимая в холодных пальцах полу сюртука. — Глупцы! — сдавленно выкрикнул Алексей. — Вы не понимаюте глубины своего бедствия! Это не дом, это ловушка! — Мне, конечно, льстит ваш восторг, — начал Бенкендорф, жестом направляя жандармов вглубь дома, в сторону кабинета, — но это не отменяет тяжести вашего проступка. Его кабинет был точным, до жути, отражением хозяина: суровый, аскетичный, без единой лишней детали, без намека на уют. Темное дерево, строгий порядок на столе. Четкость, власть и дисциплина — вот, что олицетворял этот интерьер. Как только их отпустили, пленники немного оживились. — Какого из? — весело спросила Саша, с детским любопытством оглядывая пространство, будто она была на экскурсии. — А здесь тоже вполне неплохо, только книг маловато. Но это ерунда — у вас наверняка есть огромная библиотека, — и, не дожидаясь приглашения, она устроилась в глубоком кожаном кресле с видом важной и желанной гостьи. Алексей забился в самый темный угол, подавленный нахлынувшими воспоминаниями. Иванка поежилась — ее бил мелкий, неконтролируемый озноб, вызванный ли холодом мрачного помещения или леденящим душу страхом. — Молчать, — сурово, как удар хлыста, пресек их Бенкендорф. — Вы осознаете тяжесть содеянного? Запереть надзирателя, сбежать, угнать лошадей, предаваться пьянству… Его пронзительный, тяжелый взгляд изучал каждого, будто взвешивая на незримых весах необходимость суровой кары. С одной стороны — дети. С другой — отъявленные нарушители, для которых строгое внушение — легкий ветерок. На лице Пушкиной, вопреки всему, расцвела довольная, почти торжествующая улыбка. — Здорово, правда? — радостно спросила она, обращаясь к Алексею. — Мы старались! — подхватил Алексей, на мгновение поддавшись ее заразительной браваде. Иванка лишь схватилась за голову, с ужасом предвидя неминуемый крах. Это стало последней каплей. — Старались? — прозвучало мягко, слишком мягко. Таким тоном Бенкендорф говорил, лишь готовя жестокую расправу. Алексей знал это по собственному горькому опыту, и по его спине пробежал ледяной холод. — Ремень или трость? — его слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие. Воцарилась мертвая, давящая тишина, в которой был слышен лишь треск поленьев в камине. Саша побледнела, как полотно, ее бойкая улыбка растаяла без следа. Иванка смотрела перед собой широко раскрытыми от ужаса глазами, чувствуя, как земля уплывает из-под ног, а комната начинает медленно плыть перед глазами. — Меня нельзя наказывать! — почти крикнул Алексей, отчаянно пытаясь найти последний аргумент. — Вас как раз-таки можно! И вас, Иван Иванович, тоже можно, — неестественно ласково, почти шепотом, продолжил Бенкендорф. — Александру Сергеевну не рекомендуется, но я это сделаю. — Его ледяное спокойствие было пугающим, как затишье перед бурей. — На вас, господа, не действуют ни внушения, ни карцеры. Выбор за вами: ремень или трость? Глухой, мягкий звук падения разрезал тишину — Иванка, беззвучно подкосившись, без чувств рухнула на персидский ковер. — Ремень… — прошептала Саша, и первые крупные, обжигающие слезы брызнули из ее глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Трость! — закричал Алексей, в отчаянии вскидывая голову. — Пусть я буду зверски убит, как мой бедный отец, и вы вечно будете жалеть об этом! — Никто от хорошей порки не умирал, — невозмутимо, как констатацию факта, произнес Бенкендорф, приближаясь к бесчувственной фигуре Пущина. — Иван Иванович… — он наклонился, пытаясь привести его в чувство, и вдруг его на мгновение осенило странное, почти невероятное подозрение: а не лицеистка ли перед ним? Слишком хрупкие плечи, слишком тонкие черты… Но Иванка не приходила в себя, лежа недвижно, бледная, как мрамор, под пристальными, полными ужаса взглядами Алексея и Саши. — Александр Христофорович! — вскричал великий князь, и в его голосе прозвучала настоящая паника. — Вы его убили! У него сердечный приступ! — Дышит, дышит, — констатировал Бенкендорф, нащупав на тонком запястье слабый, но отчетливый пульс. — Врача! — скомандовал он жандармам, застывшим у двери. Он аккуратно поднял и уложил Пущина на жесткую софу, отметив про себя удивительную, почти девичью легкость юноши. Врача ждали долго — его везли не из дворца, а из самого города. Иванка все это время лежала без сознания, ее дыхание было поверхностным и частым. Алексей и Саша тихо сидели в углу, прижавшись друг к другу, и шепотом, словно заговорщики, строили планы мести, отчаянные и несбыточные. — Нет, ну вообще так нельзя, — философски заметил Алексей, сжимая кулаки, — но если Ивушке не станет лучше, я с радостью воплощу наш план. — Господа. Я все слышу, — холодно напомнил о своем присутствии Бенкендорф, его брови гневно сдвинулись от фамильярного прозвища. Сомнения терзали его все сильнее, роясь в сознании назойливыми осами. — А вы закройте уши, если не хотите слышать правду, — язвительно парировала Саша, вытирая последние слезы. — У Ивана слабое сердце, он не переносит потрясений, особенно после истории трехлетней давности. Этого рыжего солнышка нельзя пугать, не то что наказывать! Они с Алексеем обменялись красноречивыми, полными тайного смысла взглядами, и в воздухе повисло немое, но твердое соглашение.

***

Ремень и трость принесли невзирая на немые мольбы великого князя. Бежать невозможно — жандармы возле дверей, да и без Иванки нельзя уйти, оставив ее на произвол судьбы. Оба пленника с тревогой смотрели на тяжелую трость и толстый черный пояс с пряжкой, обмениваясь испуганными взглядами. — Кто первый? — прохладно спросил Бенкендорф. — Я первая! — выкрикнула Саша, внезапно вскакивая. — Алексей, — прошептала она горячо, поворачиваясь к нему, — у него будет меньше сил, и вы не погибнете, как ваш отец! Пройдя в центр комнаты, она с вызывающим видом скинула сюртук прямо под ноги Бенкендорфу. — Бить девушек, тем более дворянок — низко и неблагородно! Вы показываете себя с наихудшей стороны! — ее голос дрожал, но не от страха, а от гнева и оскорбленного достоинства. — А вы должны знать, что этим самым дворянкам не пристало напиваться, сбегать и творить всякое! — грозно ответил Бенкендорф, и его рука сжимала рукоять ремня так, что костяшки побелели. — Лечь животом на кресло! Мужчина указал на большое, бордовое, с высоко спинкой кресло, стоявшее у погасшего камина. Когда Пушкина, стиснув зубы, легла, Бенкендорф взмахнул ремнем. Резкий свист рассек воздух, слившись с глухим звуком удара. Саша вздрогнула всем телом, впиваясь лицом в холодную кожу кресла, но не издала ни звука. Лишь ее пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Алексей застыл от ужаса и нарастающей ярости. Картина, которую он видел, казалась ему кошмаром, нарушением всех мыслимых и немыслимых законов чести. Бить! Девушку! Да как этот жандарм, этот чиновник на такое решился?! Как посмел?! Охваченный слепым гневом, великий князь кинулся на Бенкендорфа и с силой выхватил ремень у него из рук. — Не позволю! — воскликнул он яростно, его глаза метали молнии. — Нельзя настолько терять честь, чтобы опускаться до подобного! И он встал в воинственную позу, закрыв собой плачущую от боли и унижения Александру. — Тогда примешь наказание за двоих, — жестко, без тени эмоций, сказал Бенкендорф. Лицо мужчины не изменилось. Оно оставалось таким же бесстрастным и каменным, будто он подписывал очередной казенный донос, а не только что высек молодую девушку… Но никто из них не мог предположить, что сердце Бенкендорфа, против его воли, вдруг сжалось острой, непривычной болью при виде ее содрогающихся плеч и слышимых всхлипов. — Я? Легко! — вскричал Алексей, выпрямляясь во весь рост. Когда Александра, с трудом поднимаясь и беспомощно вытирая слезы, забилась в угол, дрожа как осиновый лист, он сделал вид, что снимает сюртук и покорно идет к злополучному креслу. Но затем, с молниеносной резкостью, он схватил тяжелую трость с набалдашником и попытался швырнуть ее в сторону, вслед за ремнем. Но от волнения бросок вышел неловким, и трость, зловеще просвистев в воздухе, угодила прямо в колено подошедшему Кудрину. Тихий, сдавленный стон боли вырвался из губ жандарма, и Дмитрий, бледнея, слегка наклонился, хватаясь за ушибленное место. Никита Рылеев, стоявший позади, подавил невольный смешок. — Так, так, так… — голос Бенкендорфа зазвучал тихо, но в этой тишине он прозвучал как окончательный приговор. — Дмитрий Дмитриевич! Простите, пожалуйста! — Алексею стало до боли неловко, его бравада мгновенно испарилась. — Я не хотел вас задеть! У вас, наверное, сильный ушиб, сходите к доктору, он еще не уехал, — в его голосе задрожали искренние слезы раскаяния. Как бы Алексей Павлович ни шалил, наносить вред людям он не хотел и не собирался. Дмитрий укоризненно вздохнул и, прихрамывая, тяжело направился к двери, чтобы обратиться к доктору. Сердце великого князя сжалось от острого, гнетущего чувства вины. — Я случайно! — взмолился Алексей, глядя на Бенкендорфа. — Никогда не дрался и не причинял боль людям, даже Никс таскает меня за уши, а не я его! Мне очень неловко! Я не хотел так поступать, просто запустил вашу трость в камин, чтобы вы никого больше не смогли побить… Несколько томительных секунд Бенкендорф смотрел на него пронзительным взглядом, а затем тихо выдохнул: — Ладно… прощены. Картина, которая предстала перед ним, была поистине удручающей: доверенный до обморока Пущин, лежащий на софе. Рыдающая, униженная Пушкина. И этот виноватый, раскаявшийся Алексей с большими, полными отчаяния глазами. Все это вместе, капля за каплей, растопило лед в сердце даже у железного генерала Бенкендорфа. — Но! — вдруг начал он, и в его голосе снова зазвучала привычная твердость. — В лицее вы сразу же отправитесь в карцер. — Хорошо… — пробормотали они нестройным, покорным хором. — А на сколько времени? — А можно мы одни без Иван…а? — запинаясь, снова попросил Алексей, бросая тревожный взгляд на неподвижную фигуру на софе. — Если что-то случится, мы не поможем… — Можно… — сказал Бенкендорф ровным, усталым тоном. Затем он сделал шаг в сторону Саши, и его голос неожиданно смягчился. — Александра Сергеевна, вам… сильно больно? Теперь все присутствующие смотрели на все еще всхлипывающую Пушкину. Бенкендорф не хотел этого признавать даже самому себе, но его грызла странная, несвойственная ему вина за содеянное. — Сильно! — всхлипнула Саша, и в ее голосе снова прозвучали обиженные слезы. — Очень! Когда ее в глубоком детстве порола маменька, она почти ничего не чувствовала — то ли рука была легче, то ли сердце мягче. А тут… и замах был сильнее, и удар злее, пропитанный холодным гневом, а не горячим материнским раздражением. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, она продолжала сидеть на полу, обняв обняв, поджав ноги и мелко-мелко дрожа, словно от пронизывающего ветра. Бенкендорф почувствовал себя последней сволочью. Эта девушка, всего минуту назад дерзкая и боевая, теперь больше не походила на злостную вольнодумку… Скорее на напуганную, беспомощную лапушку, нуждающуюся в защите. — Простите… я не понимаю, как так вышло… — сдавленно, стараясь сохранить свой привычный ледяной тон, но уже с заметной трещиной, сказал Бенкендорф. — Прощаю, — чуть слышно произнесла Саша, и подошла к Алексею, изо всех сил пытаясь терпеть боль и не терять сознания. А то вдруг, глядя на нее в беспамятстве, Бенкендорф догадается про тайну Иванки. — Каково состояние нашего друга?