Глава 7

Бенкендорф повернулся к Рылеевой и кивнул той, отдавая молчаливый приказ. Вернулась Рылеева скоро, с неизменным выражением лица: с каменным, было ощущение, что всех жандармов отбирают по принципу того, могут ли с ходить с лицом без эмоций и наказывать — Состояние господина Пущина улучшилось, — сказала она ровным, бесстрастным тоном. — Ура! — Саша радостно подпрыгнула, счастливая до безобразия, будто не она только что плакала, и побежала вперед всех проверять Ивушку. Вбежала в комнату, обняла бледную Иванку, которая уже сидела на диване, принялась тормошить и спрашивать о самочувствии. В густой, тревожной тишине комнаты, нарушаемой лишь прерывистым дыханием больного, послышался хриплый, нечеловеческий звук — не то стон, не то предсмертный хрип, от которого стыла в жилах кровь. — Mademoiselle! — обеспокоенно произнес доктор, заканчивающий перевязку поврежденной ноги Кудрина. — Отстаньте от больного, умоляю! Вы лишь усугубляете его страдания своим волнением. В этот момент дверь распахнулась, и в помещение вошли жандармы во главе с Александром Христофоровичем Бенкендорфом и лицеистом Алексеем. Воздух сразу наполнился ощущением официальности и скрытого напряжения. — Ой, извини, солнышко мое! — спохватилась Саша и погладила рыжие волосы. — Я просто очень сильно испугалась за тебя! Но сейчас все хорошо, мы все поедем в лицей и тебя не отправят в карцер! — Как с дитем малым… — проворчала себе под нос Рылеева, ее каменное лицо не выдавало и тени эмоций, но в глазах мелькнула искорка раздражения. Жандармы, люди суровые и прямолинейные, с недоумением наблюдали за всеобщей суетой вокруг хрупкого Пущина. В их понимании, юноше, слабому здоровьем, лишь на пользу пошла бы закалка трудом и физическими упражнениями, а не эта тепличная опека. — Ура! — внезапно выкрикнула Саша, ее настроение мгновенно переменилось. Она радостно подпрыгнула, словно и не было только что слез отчаяния на ее глазах, и устремилась вперед, к дивану, где сидела Иванка. Влетев в комнату, обняла бледную, как полотно, подругу и принялась тормошить, засыпая вопросами о самочувствии. Бенкендорф, не отрывая холодного взгляда от происходящего, повернулся к Рылеевой и едва заметно кивнул. Та молча склонила голову в знак понимания и вышла, чтобы вскоре вернуться с неизменным, непроницаемым выражением лица. Возникало ощущение, что всех жандармов отбирали по одному-единственному критерию — способности сохранять ледяное спокойствие при исполнении самых суровых приказов. — Состояние господина Пущина улучшилось, — доложила она ровным, безжизненным тоном, будто зачитывала сводку погоды. — Готовьте карету, — раздалась команда Бенкендорфа, и его голос прозвучал, как удар хлыста по морозному воздуху. Жандармы бросились выполнять приказ. Дмитрий Кудрин, движимый инстинктом и долгом, попытался подняться и последовать за ними, но резкий приступ боли заставил его с глухим стоном рухнуть обратно. Алексей, не раздумывая, бросился к товарищу. — Дмитрий Дмитриевич, обопритесь на меня! Александр Христофорович, — обратился он к Бенкендорфу, делая самые несчастные и умильные глаза, перед которыми не мог устоять почти никто, — если господин Кудрин не может идти, позвольте ему остаться на ночь в вашем особняке? Чтобы боль унялась? Пожалуйста! Бенкендорф, человек волевой и требовательный, нахмурился, оценивая ситуацию. Он ценил своих подчиненных и понимал, что больной сотрудник — это брешь в системе. — Можно… — после недолгой паузы согласился он. — Дмитрий, как ты? — Идти вряд ли сумею, Александр Христофорович, — сквозь зубы, болезненно морщась, проговорил жандарм, опираясь на плечо Алексея. — Тут нужен покой для ноги, — констатировал доктор, убирая инструменты. В груди Алексея вновь болезненно кольнула совесть. Это он стал невольной причиной травмы товарища. — Миронов! — резко крикнул Бенкендорф в сторону лестницы. Никита появился мгновенно, его обычно веселое лицо выражало легкое удивление. — Александр Христофорович? — Помоги Кудрину, донеси его до гостевой комнаты, — скомандовал Бенкендорф. — Антип! — позвал он своего слугу-дворецкого. — Проводи этих господ. Когда Дмитрия, опирающегося на Миронова, проводили в гостевые покои, Алексей вздохнул с величайшим облегчением. — Спасибо, Александр Христофорович, — сказал он с искренней улыбкой. — Я верил в вашу доброту. За его спиной Саша Пушкина не то чтобы насмешливо фыркнула, но громко закашлялась, прикрывая рот рукой. Через некоторое время Саша, Иванка и Алексей вышли к той же арестантской карете. Мыслей о побеге больше не возникало — не было ни желания, ни сил, особенно у Иванки. — А что же такое с вашим здоровьем приключилось? — вдруг, нарушая тишину, спросил Миронов, обращаясь к Иванке. — Иван Иванович? — Слабое сердце, — тихо ответила Иванка, глядя в окно. — Я таким родился. Она не стала упоминать о годах недоедания, о бессонных ночах, проведенных у колыбели младшей сестренки Машеньки, которую ей вручили на руки в десятилетнем возрасте. Именно эти три года — от рождения сестры до поступления в лицей — стали роковыми для ее хрупкого здоровья. Вставать ночью, укачивать, поить из бутылочки… Миронов понимающе кивнул, но что-то в голосе и глазах Пущина заставило его сердце сжаться от внезапной жалости. Он не стал расспрашивать дальше — все и так было ясно. — Как же ж вы служить-то будете? Жалко вас, — с неожиданной теплотой сказала Рылеева. Несмотря на свои военный опыт и жандармскую выучку, она тоже не была лишена сердца. — Все служат, и я сумею, — заставила себя улыбнуться Иванка, стараясь, чтобы на глазах не выступили предательские слезы. Она привыкла быть сильной, прятать свою усталость и боль. — С Божьей помощью. — Да. На все воля Божия, — с неизменной суровостью подтвердил Бенкендорф. — Господин Пущин, ваше здоровье не освобождает вас от наказания. Вам будет запрещено выходить за пределы своей комнаты, но к вам ежедневно будет заходить доктор из лицея. — Хорошо, — покорно согласилась Иванка. — В Петербург мы уже съездили, а больше ничего интересного на лето вроде не планировали… Под «интересным» подразумевалось распространение по городу крамольных стихов и эпиграмм, от которой Саша в последний момент благоразумно отказалась, но об этом все разумно промолчали. Иванка первая решительно шагнула к карете и вошла внутрь, хотя Алексей испытывал жгучее желание поддержать ее, утешить, поправить растрепавшиеся рыжие кудри, падающие на бледный лоб. Обратная дорога проходила в полной тишине. Мерный, убаюкивающий стук колес по булыжной мостовой действовал усыпляюще. Ребята, еще недавно взбудораженные побегом и его последствиями, очень быстро уснули, их лица, озаренные лунным светом, казались невинными и беззащитными, словно у спящих ангелов. — Какие же они малыши, — не удержался Миронов, глядя на них с неподдельным умилением. Рылеева подавила возникшее желание дать ему подзатыльник, но вместо нее это сделал взгляд Бенкендорфа. — Я напомню вам, Миронов, что эти «малыши» натворили… — мрачно произнес он и начал тихо, чтобы не разбудить спящих, зачитывать внушительный список их прегрешений. А «малыши» тем временем сладко посапывали, ведь вся предыдущая ночь ушла у них на рискованные выходки, танцы и бурное веселье. Иванка устроилась поудобнее, положив голову на плечо Саши. Алексей что-то бормотал во сне про теннис и Николая. Казалось, все они были счастливы в этом миге покоя. Лишь в какой-то момент у Саши скривилось лицо от боли в спине, и она тихо застонала, беспокойно зашевелив ногами, будто вновь убегая от погони. Миронов подавил смешок. Рылеева не изменилась в лице. А Бенкендорф… Бенкендорф ровно на одну секунду смягчил свой стальной взгляд, но тут же вновь стал тем самым «жестким крокодилом», как его в шутку прозвала кудрявая нарушительница. — Теннис… Николай… Бенкендорф… — пробормотал Алексей, погруженный в свои сны. — Крокодильчик хороший… — тут же, словно в диалоге, отозвалась Саша. — Он бьет всех ремнем, но его лопатой бить не надо… Иванка и Алексей, даже во сне уловив знакомый образ, тихо захихикали. Лицо Бенкендорфа не выражало ровным счетом ничего. Миронов же беззвучно корчился от смеха, держась за живот. — Л-лопатой… — сдавленно просипел он, заикаясь от хохота. — Нельзя вас лопатой… — новый взрыв смеха едва не вырвался наружу. — Пушкина запретила. — А вот ножкой от стула можно, — сонным, но четким голосом выдала Пушкина и тут же затихла, успокоившись. Этот абсурдный диалог стал последней каплей. Алексей и Иванка, окончательно проснувшись, не выдержали и захохотали, а вслед за ними и Миронов. В карете на несколько мгновений воцарилась атмосфера безудержного, заразительного веселья, которого было достаточно, чтобы разбудить кого угодно, но только не уставшую Сашу. — Кхм… — сухо прокашлялась Анна Рылеева, пытаясь восстановить порядок. Но этого не потребовалось. Бенкендорф медленно обвел всех присутствующих таким леденящим, пронзительным взглядом, что смех мгновенно застыл у каждого в горле, превратившись в ком. — Почему остановились? — Бенкендорф изогнул бровь, и в его голосе зазвучала опасная, почти шелковая интонация. — Продолжайте! Мы все посмеемся. Тишина в карете стала абсолютной, нарушаемой лишь стуком колес и ровным дыханием спящей Саши. Предстоящая дорога обещала быть долгой. Но не все так однозначно. Душный воздух в карете, напоенный запахом пыли и пота, вдруг взорвался смехом. Иванка, до этого сидевшая с отсутствующим видом и смотревшая в запыленное окошко, неожиданно для себя самой обронила замечание, глядя на каменное лицо Бенкендорфа: — Вы очень страшно смотрите, — тихо, но четко произнесла она, — прямо как крокодил, который размышляет: откусить голову сейчас или оставить на полдник. Повисла секундная тишина, и тут же ее разорвал счастливый, беззаботный хохот Алексея. Ему было можно — он цесаревич. А вслед за ним, словно сорвавшись с цепи, заливисто и неожиданно рассмеялась сама Анна Рылеева, обычно непробиваемая. Лицо Бенкендорфа оставалось неподвижным, лишь едва заметный нервный тик пробежал по его скуле. Но настоящим фонтаном стал Никита Миронов. Казалось, он сейчас задохнется от смеха, превратившись в клуб подавленных хрипов и слез. — А-ха-ха-ха, крокодил… — выдыхал он, безуспешно пытаясь сдержать приступ. — Господи, Александр Христофорович, да вы и впрямь крокодил! — Он вытер лицо рукавом и, понизив голос до конспираторского шепота, добавил, обращаясь к Иванке и Алексею: — Между нами, это чистейшая правда! Бенкендорф медленно перевел ледяной взгляд с хихикающего Миронова на старательно отводящую глаза Рылееву. В карете резко стало тихо. — Крокодил… — произнес он, растягивая слово, и в его голосе зазвучала сталь. — Что же… Я вам такого крокодила устрою по возвращении, что запомните надолго. О повышении жалования можете забыть. Вместо этого ждите ночных дежурств. Допустим, на Сенной. Он резко повернулся и принялся будить дремавших лицеистов — карета уже подъезжала к зданию лицея. — Крокодил и есть, — не унимался Миронов, толкнув локтем соседку. Тем временем обитатели кареты просыпались по-разному. Александра приходила в себя тяжело, с тихими стонами и потягушками, тогда как Иванка и Алексей открывали глаза мгновенно, будто и не спали. За окном расцветал полдень, солнце безжалостно палило, и обоим до боли захотелось обратно, к прохладной речке. Но все пути к отступлению были теперь беспощадно отрезаны. Остаток пути до лицея прошел в гнетущем молчании, нарушаемом лишь сдержанными смешками жандармов и ровным стуком колес. Бенкендорф сидел, словно изваяние, с выражением лица, ясно говорящим: «Ну совсем как малые дети». А у входа в лицей их уже поджидала торжественная встреча. Фигуры инспектора Пилецкого и самого директора, полных негодования, вырисовывались в дверном проеме. Их тяжелые и осуждающие взгляды буравили каждого из троих провинившихся. — Этим двоим — карцер. На месяц, — холодно, без тени эмоций, изрек Бенкендорф. — Господина Пущина — в его комнату, также на месяц. К нему ежедневно должен являться врач. Состояние его сердца вызывает опасения. — Но зачем господину Пущину ежедневный врач? — озадаченно спросил директор. — У господина Пущина обнаружена сердечная слабость, — бесстрастно, как докладную, объявил Бенкендорф. — Вчера он падал в обморок. Это прямая рекомендация лекаря. Попрощавшись с жандармами — каждый на свой лад: у Алексея с вызовом, у Иванки с молчаливой благодарностью, у Саши с гримасой досады, — лицеисты разошлись. Карцер встретил Сашу и Алексея ледяным, сырым дыханием полуподвала, в то время как комната Иванки показалась ей душной, натопленной печкой, несмотря на лето. Последующий месяц тянулся мучительно долго, каждый день напоминая о себе тяжестью однообразия. Александра и Алексей едва не сходили с ума в карцере: от скуки они то ссорились, то мирились, изобретая безумные способы убить время, и в итоге случайно разбили единственную глиняную тарелку. Иванке было чуть легче — ее спасали книги и драгоценная тишина, которой так не хватало в обычные дни, когда рядом трещала без умолку Саша. И вот, наконец, спасительный возглас Пилецкого: — Месяц прошел! Дверь карцера со скрипом отворилась, выпуская на свободу двух затворников. Инспектор, ворча что-то невнятное на изысканном французском о недостойном поведении будущей элиты империи, повел их сначала за Иванкой, а затем всей дружной компанией — к директору.

***

Тем временем в стенах жандармского управления царило веселье. Рылеева и Миронов, едва вернувшись, уже вовсю обсуждали случившееся. Однако их праздник был недолгим. Вскоре их потребовал к себе Бенкендорф. Он стоял у окна, спиной к ним, а когда обернулся, лицо его было спокойно. Слишком спокойно. — Итак, «крокодил», значит? — мягко начал он, и от этой мягкости по спине у обоих жандармов побежали мурашки. — Прекрасно. На неделю вы назначаетесь в ночной дозор близ Сенной. После каждого дежурства — подробный письменный отчет у меня на столе. Он ни разу не повысил голоса, наказывая их не столько за обидное прозвище, сколько за нарушение субординации, за панибратство и утрату должной дистанции. За то, что позволили этим лицеистам — этим детям — увидеть в них не грозных стражей порядка, а таких же людей, способных на глупый смех. И это куда серьезнее, чем любое, даже самое обидное прозвище.