Флэшбэк 1

1812 год Санкт-Петербург встречал ее дождем и равнодушием. Анна Кондратьевна Рылеева, незаконнорожденная дочь блестящего гвардейского офицера, ступала по мокрой брусчатке, чувствуя себя призраком в городе, где у каждого были свои угол, имя и предназначение. Ее удел — скитаться по чужим семьям, быть обузой, тайной, которую лучше забыть. Идея родилась безумной, как жар бреда, но к утру стала окончательной. Война с Наполеоном катилась на восток, и вся Россия вставала на защиту. Кому какое дело до еще одного юного добровольца? В запыленной комнате портного, пахнущей сукном и нафталином, она, отрезав длинные, цвета воронова крыла, косы, надела мундир армейского прапорщика. В зеркале на нее смотрел худощавый, бледный юноша с огромными серыми глазами, в которых горела решимость. Анна Рылеева исчезла. Появился Антон Рылеев. На постоялом дворе, где толпились офицеры, спешащие к своим частям, ее ждало первое испытание. — Эй, прапорщик! С тобой говорят! — сиплый голос старого вахмистра прозвучал как удар хлыста. — Ты к какой части приписан? Документы! Рука сама потянулась к спрятанным в сапог ножницам. Господи, сейчас все кончится, не успев начаться... Но вдруг между ней и вахмистром возникла другая офицерская фигура — стройная, с изящными манерами и насмешливыми карими глазами. — Брось, Кузьмич, — голос у офицера был молодой, но с властными нотками. — Я его жду. Это мой протеже, Рылеев. Извини, друг, задержался. Вахмистр, узнав дворянские интонации, тут же смягчился и отступил. Когда они остались одни в углу закопченной залы, «офицер» пристально посмотрел на Анну. — Сударыня, — тихо произнес он, и от этого слова у Анны похолодело внутри. — Вы играете с огнем, который спалит вас за сутки. Анна попыталась было бравировать, срываясь на фальцет: — Я не понимаю, о чем вы... — Ваши походка, руки и взгляд, — парировал незнакомец. — Сжимаете кулаки, когда волнуешься, как дама, сжимающая веер. Меня зовут Сергей Муравьев-Апостол. Вернее, для мира — Сергей. Для тебя — Светлана. От изумления у Анны перехватило дыхание. Вторая! Вторая безумица, равная ее собственной. — Зачем? — выдохнула она. Светлана усмехнулась, темные глаза сверкнули отвагой и грустью. — Долгая история. Началось все во Франции, когда меня отправили учиться… Потом как-нибудь расскажу, а пока пойдем… Так началась их странная дружба. Две тени в мужских мундирах, две тайны на фоне большой войны. Светлана, уже бывавшая в переделках, учила Анну всему: как сидеть в седле, не выдавая бедер, как притворяться, что бреешься, не порезавшись, как отвечать на грубости, не ввязываясь в драку, как пить водку, не кашляя. Однажды ночью у костра, где-то под Смоленском, Светлана сказала: — Запомни, Аннушка, наша сила — в двойной жизни. Они видят юнцов, пай-мальчиков, но не видят женщин. А женщина замечает ложь в глазах и дрожащие руки. Используй это. И Анна использовала. Под Бородином, когда адская канонада смешала небо и землю, а их полк шел в штыковую, ее тонкий слух уловил смену ритма французских барабанов. Она крикнула своему отряду: «Ложись!», и картечь пронеслась над самыми головами, пощадив их. Ее «мужская» храбрость и «женская» интуиция слились воедино, рождая нечто новое — бесстрашного и проницательного офицера. После боя, в лазаретной палатке, где она помогала перевязывать раненых, к ней подошел седой полковник. — Рылеев, ты сегодня спас моих ребят. Спасибо. Из тебя выйдет толк. Он похлопал ее по плечу, и в его глазах не было ни капли подозрения, лишь уважение. В тот миг Анна поняла, что нашла не просто свободу от своего позора. Она нашла себя.

***

Две фигуры в грязных мундирах стояли на пепелище Москвы, глядя на зарево пожарищ. — Что будем делать, когда закончится война? — тихо спросила Анна. Светлана молчала, глядя на пляшущие вдали языки пламени. — Я продолжу служить, - ответила она. – Пути назад у меня нет. А ты? — И я тоже, - твердо сказала Анна в ответ. Светлана обернулась к ней, и в темных глазах сверкнули яркие искры. — Тогда служим. И помним, ради чего все начиналось. Ради правды и чести… И они стояли плечом к плечу — две дочери России, чье отечество, пусть на время, но признало их сыновьями.

***

Париж встретил их пьянящим воздухом свободы, смешанным с запахом жареных каштанов и пороховой гари, что еще не выветрилась полностью после штурма. Для русской армии это был триумф. Для Антона Рылеева и Сергея Муравьева-Апостола — странное затишье между двумя жизнями. Именно в эту ночь, в своем крошечном номере на чердаке, выходившем окнами на крыши Парижа, они решили устроить свой тихий праздник. — Позор нам, — смеялась Светлана, с трудом откупоривая бутылку шампанского, купленного на последние су, — одержать победу и ни разу не напиться допьяна, как настоящие офицеры. — Настоящие офицеры уже давно без памяти под столом, — улыбнулась Анна, с наслаждением растягиваясь на потертом ковре. Мундир был расстегнут, сапоги сброшены. В этой комнате они могли быть собой — двумя уставшими, но счастливыми женщинами, совершившими невозможное. Золотистая пена брызнула в два бокала. — За Россию, — подняла свой Светлана. — За нас, — тихо добавила Анна. — За то, что выжили. Стекло с мелодичным звоном встретилось со стеклом. Это был миг абсолютного счастья, обреченный стать разбитым. Внезапно внизу, на улице, раздались резкие, уверенные шаги. Затем — тяжелый стук в дверь дома. Лязг шпор. Голоса. Светлана замерла, как лань на струне. Ее взгляд, острый, испуганный, метнулся к Анне. — Полиция? Или свои?.. Они прислушались. Шаги уже гремели по лестнице. Не грубые шаги, а твердые, мерные, полные начальственной власти, которые шли прямо к их двери. Светлана одним движением допила шампанское и вскочила. — Бенкендорф, — выдохнула она, бледнея. — Я узнаю его походку. Это он. У Анны похолодело сердце. Все. Конец. — Светлана... — Мне нельзя. Меня знают в лицо. Моя семья... — в глазах подруги читался животный, панический страх, куда более сильный, чем перед любым боем. Позор для Муравьевых-Апостолов был бы хуже смерти. — Прости. Прежде чем Анна успела что-то сказать, Светлана, словно тень, метнулась к слуховому окну и выскользнула на крутую крышу. Дверь в комнату с грохотом поддалась. В проеме, залитый светом из коридора, стоял высокий светловолосый генерал с холодными, глазами. Всевидящий взгляд взгляд скользнул по пустому бокалу, по второй, еще полной бутылке, по фигуре прапорщика Рылеева, застывшей в нелепой позе посреди комнаты. Бенкендорф медленно вошел, его сапог отшвырнул валявшийся на полу мундирный сюртук Светланы. — Веселитесь, господин прапорщик? — его голос был ровным, беззвучным, как сталь. Он подошел к столу, взял полный стакан, поднес к носу. — «Вдовушка Клико». Хороший вкус. И где ваш собутыльник? Анна, пытаясь совладать с дрожью в коленях, сделала шаг вперед, стараясь говорить басом: — Ваше превосходительство, я... один. — Не лгите, — отрезал Бенкендорф. Он не повышал голос, но от его спокойствия стыла кровь. Он обвел взглядом комнату и остановился на втором сюртуке, валявшемся у кровати. Офицерском сюртуке. Его глаза сузились. — Два стакана. Две пары сапог. Два сюртука. Вы либо пьете с призраком, либо ваша наглость не знает границ. Он резко повернулся и вышел на лестничную площадку. — Обыскать крышу и двор! — бросил он дежурным гусарам. Анна стояла, не в силах пошевелиться. Через несколько минут гусары вернулись — никого. Светлана исчезла, как дым. Бенкендорф вернулся в комнату с каменным лицом. Он подошел к Анне, и прежде чем она успела отшатнуться, его рука в белой перчатке с железной хваткой впилась в ее воротник. — А вас, господин Рылеев, я приглашаю к себе на беседу. Без призраков и шампанского. Он не тащил ее, но вел с такой неумолимой силой, что сопротивляться было бессмысленно. Они шли по спящему Парижу, и прохожие с удивлением смотрели на высокого генерала, ведущего под уздцы бледного как полотно юного прапорщика. Кабинет Бенкендорфа в захваченном особняке был аскетичен: походный стол, стул, карты на стенах. Он бросил ее сюртук на вешалку и, наконец, отпустил ее. — Садитесь, — приказал он, занимая место за столом. Анна опустилась на стул, чувствуя, как под ней подкашиваются ноги. Она ждала унижений, допроса, разоблачения и готовилась к худшему. Бенкендорф достал из ящика стола две вещи: толстое досье и две узкие полоски орденской ленты — Георгиевский крест и орден Святой Анны. Он положил их на стол перед ней. — Прапорщик Александр Рылеев, — начал он, глядя на нее поверх сложенных рук. — За отличие в Бородинском сражении. За храбрость при взятии Парижа. Документы на награждение лежат у меня неделю. Он откинулся на спинку стула, и его пронзительный взгляд, казалось, видел ее насквозь, сквозь мундир, сквозь кожу, до самой дрожащей души. — А теперь, Анна Федоровна, — тихо, но совершенно отчетливо произнес Бенкендорф, — будьте так добры, объясните мне, что, черт возьми, происходит.