Флэшбек 2

Слова Бенкендорфа повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор. Сердце Анны упало, превратившись в комок ледяного страха. Конец. Все ее мужество, все подвиги, вся найденная свобода — все это сейчас разобьется о каменную волю этого человека. И тогда, движимая отчаянием или внезапным озарением, ее взгляд упал на забытую на столе бутылку. Она сделала шаг к столу, движения ее были неестественно медленными, будто она плыла под водой. — Ваше превосходительство, — голос сорвался, выдав остатки паники, но она заставила себя говорить. — Может быть, все-таки выпьете? Победа одна на всех… а шампанское… хорошее. Бенкендорф медленно перевел на нее взгляд. В его холодных глазах мелькнуло что-то — не гнев, а скорее изумленное презрение к такой наглости. — Вы хотите угостить меня шампанским, прапорщик? — тихо произнес он, и стало еще страшнее. — Я сейчас отправлю вас с этим шампанским прямиком в монастырь на Белом озере. Там тишина, молитвы и никаких мундиров, — он взял в руки толстую папку, лежавшую перед ним. — Но сначала почитаю эти бумаги. Ваше личное дело. Мне интересно, что за призрак служил в русской армии. Он развязал тесемку и погрузился в чтение. Все замерло. Не смея сесть, Анна стояла, глядя, как его глаза бегут по строчкам, и видела, как меняется его лицо. Исчезла маска холодного безразличия. Брови то поднимались от удивления, то хмурились. Он перечитывал некоторые абзацы, его пальцы постукивали по столу. Он читал о Бородине, о ее крике «Ложись!», спасшем десятки жизней. О штыковой атаке под Смоленском, где она, раненая в плечо, не оставила строя. О том, как под Красным она вынесла с поля боя раненого капитана. О хладнокровии при взятии Парижа. В досье были рапорты командиров, свидетельства сослуживцев — все говорило об одном: прапорщик Рылеев был образцовым офицером, храбрецом и настоящей находкой для полка. Наконец он отложил папку. Долгие секунды молча смотрел на Анну, но теперь его взгляд был иным — оценивающим, проницательным, лишенным прежней презрительной холодности. — Анна Кондратьевна, — наконец произнес он, и в его голосе появились новые, металлические нотки. — Вы — воплощенный кошмар любого устава и при этом… невероятная ценность. Вы прошли через ад войны и оказались умнее, хитрее и смелее большинства мужчин, окружавших вас. Ваша ложь была настолько гениальна, что стала вашей правдой. Он встал и прошелся по кабинету. — Монастырь… это конец всему для вас. Но я ненавижу тратить ресурсы впустую. Ваши способность к обману, наблюдательность, женская интуиция, спасшая отряд… Все это может служить России и дальше, только иначе. Анна потрясенно молчала, не смея верить своим ушам. — Я формирую особый отряд жандармов, — продолжал Бенкендорф. — Людей, которые видят то, чего не видят другие и могут раствориться в толпе, услышать шепот заговорщиков, отличить правду от лжи по дрожанию руки. Я предлагаю вам стать одним из них. Официально прапорщик Рылеев будет уволен по ранению. Неофициально… вы будете работать на меня. Под настоящим именем. В голове девушки мигом промчались противоречивые мысли. Уже не тайна, не двойная жизнь, но и придется работать наравне с мужчинами в открытую. Это пугало. Но все это ради дела, в котором ее любовь к родине будет не проклятием, а оружием. Не свобода от прошлого, а власть над будущим. — Я согласна, — прозвучал ее твердый, чистый голос, в котором не осталось и тени страха.

***

Вскоре они были в Петербурге. Холодный ветер с Невы встретил их у здания Тайной канцелярии на набережной Мойки. Пока Бенкендорф отдавал распоряжения по поводу багажа, Анна заметила молодого светловолосого жандарма в чине обер-офицера. Он бесцельно бродил взад-вперед у входа, слоняясь без дела, его взгляд блуждал где-то в облаках. Заметив это, Бенкендорф нахмурился, его голос, резкий и властный, прорезал сырой воздух: — Миронов! Вы здесь для несения караульной службы или для прогулки в мечтах? Жандарм, вздрогнув, выпрямился по струнке, на его молодом скуластом лице застыла смесь страха и досады. — Так точно, ваше превосходительство! Виноват! — Это обер-офицер Никита Миронов, — уже спокойнее, сказал Бенкендорф, обращаясь к Анне. — Вам предстоит с ним работать. Не лишен способностей, но требует строгой руки. Он кивком подозвал смущенного Миронова. — Знакомьтесь, ваша новая коллега. Будете помогать с освоением. — Женщина? — охнул Никита с любопытством. — Но как… — Женщина, — отрезал Бенкендорф не терпящим возражения тоном, и подтолкнул обоих к дверям канцелярии. Пройдя внутрь здания, спустившись в подвал, Анна оказалась в небольшой, но уютной комнате с письменным столом, заваленным картами и свежими газетами, и полками с папками. Бенкендорф оставил ее одну, дав время осмотреться. Анна подошла к окну, глядя на суетливый город, который когда-то встретил ее равнодушием. Теперь все было иначе. Она провела пальцами по корешкам папок — «Дела о государственной измене», «Донесения агентов», «Списки неблагонадежных». И странное чувство покоя и уверенности охватило ее. Здесь не нужно было притворяться мужчиной. Здесь нужно оставаться собой — умной, наблюдательной, проницательной Анной Рылеевой. Война закончилась, начиналась другая служба. Уголки ее губ дрогнули в легкой улыбке. Да, ей здесь определенно понравится.

***

Первые дни на новом месте прошли для Анны странновато. С одной стороны — не было необходимости играть роль молодого человека. С другой — невероятное облегчение от того, что ее главная тайна была известна человеку, от которого теперь зависела ее судьба. Не нужно было больше брить щеки подсоленной водой или следить за шириной шага. Никита Миронов, оказавшийся сыном отставного майора и человеком простодушным, но добросовестным, в первые два дня слонялся вокруг нее, не зная, как подступиться. Наконец, он решился: — Анна Кондратьевна, позвольте спросить… вы из боевых? Анна, научившаяся за войну говорить немногосложно и по делу, кивнула: — Бородино, Париж. Никита просиял от уважения. Работа оказалась захватывающе интересной. Если на войне были хаос и грубой силой, то здесь тонкий, почти ювелирный труд. Она разбирала донесения тайных агентов, сверяла списки, искала нестыковки в показаниях. Ее интуиция, о которой говорила Светлана, оказалась бесценным инструментом. И Анна с первого взгляда отмечала про себя: «Этот врет насчет долгов», «А этот что-то скрывает про свою родню», «А этот слишком уж старается казаться лояльным». Она училась видеть не факты, а читать между строк. Однажды вечером, оставаясь одна в своем кабинете при свете лампы, она разбирала дело о некоем литераторе, писавшем едкие эпиграммы на сановников. И вдруг, прослеживая цепочку его знакомств, она увидела связь с одним из офицеров Семеновского полка. Ничто в документах прямо на это не указывало, но какое-то шестое чувство подсказало ей сложить несколько частей в одно целое — упоминание о совместной учебе, случайная встреча в книжной лавке, общий знакомый. Она сделала пометку и положила папку в стопку для доклада Бенкендорфу. На следующее утро генерал, пробегая ее заметки, на несколько секунд задержал взгляд на этой и коротко спросил: — Обоснование? — Пока только чутье, ваше превосходительство, — честно ответила Анна. Бенкендорф кивнул, не выражая ни одобрения, ни порицания. — Хорошо. Проверим. Чутье — это уже половина дела в нашей работе. И в тот миг, выходя из его кабинета, Анна с абсолютной ясностью поняла: ей здесь не просто понравится, это место станет ее жизнью. А Петербург, этот холодный и суровый город, наконец-то перестанет быть чужим и пугающим.