Глава 8

Июль 1817 года Лицей — Месяц прошел! — прозвучал сухой, как треск сломанной ветки, голос инспектора Пилецкого, нарушив гулкую тишину карцера. Заскрипевший ключ в замке казался им самым сладким звуком на свете. Пилецкий, выпрямившись и глядя поверх их голов, выпустил двоих узников из сырого каменного мешка. Не говоря ни слова, он резким жестом велел следовать за собой. Сначала их путь лежал к комнате Иванки, а затем, забрав с собой Пущину, инспектор двинулся со всеми троими в кабинет директора. Его трость отбивала на паркете что-то вроде марша, а на ходу он шипел что-то нелестное по-французски, и только знакомые слова «sauvages» и «indécents» долетали до провинившихся. Перед строгим взором начальства Алексей и Саша предстали в самом жалком виде: неумытые, лохматые, в мятых мундирах, с мутными от простуды глазами. Особенно страдал Алексей, не привыкший к сырому холоду подземелья; он беспрестанно шмыгал носом и подавлял короткий, лающий кашель. У Саши же лишь предательски першило в горле, но она гордо держала подбородок поднятым, стараясь не показывать слабость. — Добрый день, господин директор, — вяло и нестройно изрекли они, едва переступив порог. — Вы больше так не будете? — начал сразу, без предисловий, директор, сурово оглядывая их с ног до головы. Его взгляд уже мысленно отправлял их в лазарет, но, несмотря на все старания казаться грозным, сердце его не лежало к долгой ярости — к этим мальчишкам и девчонке он давно испытывал почти отеческий инстинкт. — Мы так больше не будем, — прохрипели нарушители в унисон, опустив глаза. Иванка с Сашей тут же переглянулись краем глаза: повторяться они, конечно, не станут, но вытворять что-нибудь новенькое начнут сразу, как только поправятся и вернется Катя. Алексей же не был столь уверен в своей стойкости, но и он сиял самой безобидной улыбкой паиньки. Пилецкий с нескрываемым недоверием окинул их взглядом, будто видел все эти тайные мысли, и что-то буркнул себе под нос. — Постарайтесь, пожалуйста. Месье Пилецкий, отведите госпожу Пушкину и великого князя в лазарет, — распорядился директор, и в его голосе прозвучала усталая снисходительность. Это означало прощение. Обрадованные лицеисты обменялись счастливыми, искрящимися взглядами и с удивительной для простуженных резвостью ринулись вперед, едва не обогнав самого инспектора. Впрочем, обоих скоро настигла болезненная слабость, и они, вздыхая и стеная, что прекрасное лето пропадает зря, поплелись в нужном направлении. — Petits sauvages, comportez-vous décemment, — холодно бросил им вдогонку Пилецкий, его лицо было непроницаемо, словно выточено из мрамора. В лазарете, после недолгих объяснений, он кивнул пожилому доктору, и тот приступил к осмотру. — Мы не маленькие! — хрипло возмутилась Саша, пока врач слушал дыхание Алексея. — Мне уже шестнадцать, а великому князю семнадцать лет! Дальнейшие слова потонули в приступе кашля, и возмущение вылилось в невнятный звук, похожий на протест оскорбленной золотой рыбки. Когда-нибудь Саша Пушкина напишет про нее сказку, а пока это просто мимолетный образ в голове, да и работает она сейчас совсем над другой поэмой… — Ага… Не маленькие, — согласился доктор, добродушный мужчина лет пятидесяти, любимец всех лицеистов. Его глаза смеялись. — Иди-ка сюда, не маленькая ты моя. Вскоре осмотр был окончен, и доктор, побрякивая склянками, достал бутылочку с темно-коричневой, горькой микстурой. Александра восприняла лекарство героически: надо пить — значит, выпьет. Что угодно, лишь бы поскорее вырваться отсюда, дождаться Катю и умчаться с подругами на речку. Она залпом опрокинула мерзкую жидкость, лишь слегка поморщившись. Алексей же, увидев ее стойкость, внезапно вспомнил о своем высоком происхождении и немедленно закапризничал. — Не хочу, не буду! — отпрянул он. — Это жуткая гадость! — но горло саднило невыносимо, поэтому юноша, подумав, уточнил: — Можно мне хотя бы пряник после нее? — Конечно, Ваше Высочество, — улыбнулся доктор. Услышав эти слова, Алексей, зажмурившись, героически проглотил микстуру. Пилецкий, наблюдавший за этой сценой у двери, и бровью не повел, хотя его рука сама просилась отвесить капризному провинившемуся подзатыльник.

***

Тайная канцелярия Тем временем у жандармов Рылеевой и Миронова наступили недолгие веселые времена — они могли, наконец, отдохнуть, расслабиться и выпить кофе, не опасаясь внезапных вызовов к начальству. Ароматный напиток парил в воздухе их крохотной канцелярии. Но идиллия длилась недолго: вскоре после их возвращения дверь резко распахнул рассыльный. — Господин Бенкендорф требует вас. Немедленно. — Значит, крокодил? — произнес Александр Христофорович ровным, слишком уж спокойным голосом, зловеще поглядывая на них из-под стекол очков. Солнечный луч, упавший на его лысину, казался холодным. — Неделю вы дежурите близ Сенной. По ночам. После каждого дежурства — отчет лично мне на стол. Жандармы смущенно переглянулись и опустили головы, прекрасно понимая, что он наказывает их не столько за обидное прозвище, сколько за нарушение субординации и полное панибратство с коллегами. — Мы больше так не будем, Александр Христофорович, — поспешил пообещать Миронов, вытягиваясь по струнке. — Мы будем не так, — едва слышно, но с искоркой упрямства добавила Анна. — Что-что, Анна Фёдоровна? — изогнул тонкую бровь Бенкендорф. В этот момент в кабинет, запыхавшись, влетел Кудрин. — Господин крокодил, ой, то есть господин Бенкендорф… — начал он, тут же осознав свою роковую ошибку. — Я принес новые доносы… — Я говорю, — перебила его Рылеева, повышая голос, — мы будем очень стараться на дежурстве, Александр Христофорович! — К вам присоединится господин Кудрин, — Бенкендорф выразительно посмотрел на вновь прибывшего. — Объясните ему, что нужно делать. — Куда присоединюсь? — озадачился Дмитрий, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Зачем присоединюсь? — К ночным дежурствам на Сенной… — сказал Миронов с горькой усмешкой. — И отчетам о каждом, — добавила Рылеева. — За крокодила, — мрачно поставил точку Бенкендорф, уткнувшись в бумаги. — Так крокодилом не мы вас придумали называть, — искренне удивился Кудрин, — а госпожа Пушкина… Кстати, когда вы так смотрите, вот как сейчас, то правда похоже. При выходе из кабинета Анна уже напевала под нос песенку, в которой самыми приличными были слова «симпатичный крокодил». Откуда она взяла мотив, было неизвестно. Бенкендорф, оставшись один, тяжело вздохнул и выпрямился. Он ясно понимал: эта кудрявая, несносная вольнодумка из лицея успела отравить дух его некогда дисциплинированного подразделения. Настала пора принять решительные меры. — А ну, стоять все трое! — его голос, наконец, сорвался на почти рычание. Он вышел в коридор. — Ночное дежурство. Две недели. Близ Сенной. И чтобы я больше ни слова про крокодила не слышал! — Крок… — начал было Миронов, но Кудрин схватил его в охапку, а Анна решительно зажала товарищу рот ладонью, и вдвоем они вытолкали бормочущего Никиту в лестничный пролет. — Идиоты… — бросил Бенкендорф в пустоту коридора и с шумом закрыл дверь кабинета.

***

Декабрь 1817 года Лицей. Класс словесности. — Кюхельбекер, не поймаешь, не догонишь! — весело кричала Саша Пушкина, лихо перепрыгивая с парты на парту в опустевшем после уроков классе. Покрасневшая от гнева и бега Виолетта внезапно замерла посреди комнаты, ее грудь высоко вздымалась. — А я не буду гоняться — я в тебя учебником кину! И ведь кинула же, «ветрогонка», как мысленно обозвала ее Саша. Тяжелый том «Риторики» просвистел в воздухе и врезался Пушкиной в ногу, а затем с глухим стуком шлепнулся на пол. Перевернувшись, он раскрылся, и оттуда выскользнула белая лайковая перчатка. Вот так сюрприз… Со смуглого лица юной насмешницы моментально сползла лукавая белозубая улыбка, бессильно опустились плечи. — Виолетта… ты ведь не… ты ведь не серьезно?.. — только и смогла выдохнуть она, глядя на вызов, лежавший у ее ног. Но Кюхельбекер не успела ответить — в класс, стуча каблуками, вошел Александр Петрович Куницын. И от его зоркого взгляда, конечно же, не укрылись раскрасневшиеся лица проказниц, брошенная книга, а вот перчатку учитель сделал вид, что не заметил, лишь чуть задержал на ней взгляд. Будучи добрым, но проницательным наставником, он решил не усугублять конфликт. — Mademoiselles, — произнес он, качая головой с легким укором, — прошу вас, займите свои места. Продолжим дополнительное занятие. Сегодня мы поговорим о Фонвизине. Весь урок Катя и Иванка ерзали на стульях, нервно поглядывая то на Сашу, то на гордый, негнущийся профиль Виолетты. Дуэль… Ей грозила дуэль! Страшно было за подругу, и еще хуже — от осознания, что Виолетта, бросившая вызов, тоже их подруга, просто уставшая терпеть бесконечные насмешки и ядовитые шутки Сашеньки. — Итак, Фонвизин… — начал учитель, обводя взглядом потупившихся учениц. Александр Петрович говорил о жизни драматурга, о его произведениях, но мысли четырех девушек витали далеко. Одну разъедал жгучий стыд, другую — ледяная ярость, двух последних — леденящий душу страх. Урок закончился тем, что Виолетта, не глядя ни на кого, первая выскочила из класса. Пушкина же сидела, впервые за все время, не шебутная и игривая, а задумчивая и непривычно тихая, перебирая в пальцах ту самую злосчастную перчатку. — А что я такого сделала-то? — спросила она у подруг, разводя руками. — Александра Сергеевна, останьтесь, пожалуйста, — попросил господин Куницын, заметивший это напряжение. — Виолетта Карловна, вы тоже. Что у вас случилось? — мягко, но настойчиво поинтересовался он. — Госпожа Пушкина изволит меня ежедневно высмеивать, — с гордым достоинством ответила Виолетта, глядя в окно. — Я больше не намерена этого терпеть! — Сударыни лицеистки… — Куницын тяжело вздохнул. Дело закончилось долгой, утомительной для всех беседой о важности дружбы и уважения, в ходе которой Сашу отчитали по-доброму, но с непривычной ей строгостью.

***

Третье отделение. Несколько дней спустя. За высокими окнами Третьего отделения плавно падал обильный, пушистый снег, заволакивая серый город белой пеленой. Декабрь выдался на редкость холодным и сырым; стужа проникала сквозь щели в рамах, и никакая теплая шинель уже не спасала замерзающих жандармов, дежуривших в коридорах. Но тот, кто под покровом этой метели тайно положил на полированный стол Александра Христофоровича тонкую тетрадь с первой частью «Гавриилиады», подписанную дерзким «А. С. Пушкина», не боялся, казалось, ни холода, ни самой судьбы. К поэме прилагалась анонимная записка: «Удостоверено: одна из лицеисток дерзнула написать сию богопротивную вещь». — КУДРИН! РЫЛЕЕВА! МИРОНОВ! КО МНЕ, ЧЕРТ ВАС ПОБЕРИ! — прогремел на весь этаж голос Бенкендорфа, заглушая даже вой вьюги за окном. Он должен был срочно выяснить, кто подложил поэму, и правду ли сказал аноним. И поэтому он сидел над злополучной тетрадью, угрюмый и бледный от гнева, когда в кабинет влетели трое испуганных жандармов. — Это не мы написали то стихотворение про крокодила! — начал, запинаясь, Кудрин. — И не мы подбросили вам в ящик картинки с усатыми крокодилами! — продолжил Миронов. — И Токаревым не мы сказали, они сами все узнали! — завершила Рылеева, пряча дрожащие руки за спину. Бенкендорф медленно поднял на них взгляд. В его глазах не было ни ярости, ни даже раздражения — только холодная, всевидящая пустота. От этого стало еще страшнее. — Так. А я вас вызвал не по этому поводу… — начал он тихим, шипящим голосом. — А по какому? — несмело, с натянутой улыбкой спросила Анна. — Мы ничего не… — начал было Кудрин, но Никита инстинктивно, уже по привычке, зажал ему рот. — Говорите, Александр Христофорович, мы все внимание, — сейчас Миронов был серьезен как никогда. — Нет-нет-нет. Сперва я вас послушаю. Миронов, убери руку. Дай сказать Диме, — Бенкендорф неестественно улыбнулся, и эта улыбка заморозила кровь в жилах. — Говорите, — жестко приказал он Кудрину. Жандармы начали сбивчиво оправдываться, чувствуя себя не служителями порядка, а самыми что ни на есть крамольниками на допросе. — Мы просто пошутить хотели… рассказали про прозвище Токаревым, а дальше оно само… Да мы и стишки попробовали сочинить, и рисунки… из интереса… Простите, мы больше не будем… — слова путались, накладывались друг на друга. Бенкендорф устало провел озябшей ладонью по лицу. Полгода уж прошло, а этот детский лепет не прекращался. — Идиоты, — констатировал он без эмоций. — Это все? Не верю. — Так, а что мы могли еще натворить? — искренне недоумевала Анна, разводя руками. — Исполняли приказы, делали дела… — Александр Христофорович, — неожиданно тихо и очень серьезно сказал Миронов. — Что случилось? В ответ Бенкендорф молча, с отвращением, будто касаясь чего-то нечистого, швырнул на край стола злополучную тетрадь. — Вот, полюбуйтесь! Жандармы, столпившись, начали читать. Выражения их лиц менялись с каждой секундой: от любопытства к непониманию, затем к ужасу и, наконец, к леденящему страху. — Это… это кто же?.. — выдавил из себя Миронов, отрывая глаза от кощунственных строк. — По анонимной наводке — творение вашей общей любимицы, госпожи Пушкиной, — процедил сквозь зубы Бенкендорф. В его голосе вновь зазвучала сталь. — Собирайтесь. Мы едем в лицей. Сейчас же.