Глава 9

Александра Петровна медленно выдохнула, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре. Она надеялась, что девочки услышали ее — не столько слова, сколько трепет в голосе, шепот усталой души. Уроки шли своим чередом. Державин, Фонвизин, правила правописания — все это казалось теперь такой далекой, почти нереальной жизнью. И вот наступил конец учебного дня. Куницына переодевалась, снимая с себя тяжесть мужского мундира, словно сбрасывая панцирь. Она была уверена, что закрыла дверь. Напрасно. Саша и Виолетта, уже успевшие совсем подружиться, зашли в комнату, чтобы поблагодарить учителя, и лишь потом, запоздало, постучали в деревянную панель двери. — Александр Петрович, извините, мы хотели… Ой. — О господи! — вскричала Куницына, инстинктивно прикрываясь сброшенным сюртуком. Она была, мягко говоря, не в самом лучшем виде… Без парика, без мундира… То, что она женщина, стало понятно и без всяких слов. Длинные волосы, распущенные по плечам, тонкие черты лица, дрожащие руки — все выдавало ее с головой. Тайный кошмар Александры Петровны свершился. На глаза молодой женщины тут же навернулись соленые и горячие слезы, застилая мир водянистой пеленой. — Ой, простите, извините! — хором воскликнули девушки и выбежали из комнаты, растерянные и виноватые. Они замерли за дверью, переглянулись. Говорить об увиденном не хотелось, уходить тоже казалось некрасиво. И так они стояли, не зная, что делать, будто два испуганных зайчонка у края темного леса. — Это ты ворвалась, — попеняла Саше Виолетта тихо, почти шепотом. — Я, я, — в кои-то веки Пушкина не стала спорить и отшучиваться. Глаза ее были широко раскрыты, в них читались испуг и растерянность. — Что делать-то будем? Тем временем к горлу Александры подступил ком, ноги подкосились, и она схватилась за стол с книгами. Державин, Карамзин, Фонвизин, Ломоносов полетели вниз с грохотом, а затем и Куницына рухнула на колени, судорожно вздыхая. Ее тайна была раскрыта. На этот раз в комнату первой вошла Виолетта. Она шагнула осторожно, будто боялась раздавить хрустальный сон. — Александр… Петрович… — забормотала она по привычке и принялась собирать книги, аккуратно складывая их стопкой. — Простите нас, мы не знали… — Мы никому не скажем! — добавила Саша, которая изо всех сил старалась хранить тайну Иванки. Ее голос прозвучал твердо, почти клятвенно. — Я… я… — попыталась хоть что-то сказать Куницына, но слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный шепот. Она все еще дрожала всем телом, пыталась привести в порядок дыхание, взять себя в руки, прислушаться к словам девушек. Но все было тщетно. Мир казался ей теперь чужим и враждебным. — Что тут творится? — прозвучал голос господина Пилецкого. Он стоял в дверях, его лицо исказилось гримасой переживания. — Александра! Петровна… — забывшись, он сказал только имя Куницыной. Плотнее закрыв дверь, он помог Куницыной встать на ноги — неожиданно мягко, почти бережно. Девушки затравленно застыли у стены, боясь шелохнуться — настолько Пилецкий был в ярости. На них. И им было все понятно, вплоть до появления Пилецкого. Саша и Виолетта переглядывались, и в их глазах читалось одно и то же открытие: Александр Петрович — женщина. «Он знает. И не шипит по этому поводу про ужаснейшее безобразие, не топает ногами, не угрожает? Кто этот человек и что он сделал с Мартыном Степановичем?» — лихорадочно размышляла Саша Пушкина. Пилецкий, на удивление даже для себя, бережно усадил учительницу на стул и подал ей воды, которую налил из графина. Он сам не понимал это чувство — надо было начать говорить о порядке, доложить директору, но не хотел… Почему? Он сам не знал. Точнее, не понимал. — Кюхельбекер. Пушкина, — инспектор грозно повернулся к девушкам. — Александр Петрович… он немного не мужчина, а женщина. И вы это сохраните в тайне. Навсегда. Понятно? — Да, конечно! — обе быстро закивали с самым искренним видом. — Конечно, мы никогда и никому не расскажем! — И нам жаль, что так получилось! — добавила Саша Пушкина, и в ее голосе прозвучала неподдельная жалость. Хотя обе были под огромным впечатлением от увиденного, пусть сами и не раз понимали, что господин Куницын намного добрее остальных преподавателей. — Хорошо. Теперь уходите. Потом, часа через два, подойдете в мой кабинет, — твердо сказал Пилецкий, открыв дверь и выпроводив девушек. — Все… все хорошо, — выдохнул он, приподнимая подбородок Куницыной, чтобы увидеть ее глаза. — Они никому не скажут. Александра Петровна, успевшая прийти в себя, лишь кивнула. Она была удивлена, поражена. То, что этот надзиратель ее прикрывал, она еле как признала, но вот это… Куницына была шокирована до глубины души. — Я… я, пожалуй, посплю, — хрипло сказала она. Мужчина кивнул, тихо вышел. Александра взяла ключ и заперла на два оборота, потом приставила к двери еще и стул.

***

— Пушкина! Тебя к директору зовут! — сообщил злорадно Корф, появляясь из-за угла, как тень. — Там аж жандармы есть! И ушел так же быстро, как и появился. — Никому не говори про… — начала было Виолетта, хватая Сашу за рукав. — Да, да… — Пушкина была испугана и растеряна еще больше. — А ты скажи Ивану и Кате, если я не вернусь, о том, что случилось… И побрела в кабинет директора, абсолютно не понимая, что же случилось. Может, Корф солгал про жандармов? А у нее хотят выспросить про Александра Петровича? Вернее, Александру Петровну… Нет. Она ее не выдаст. Ни за что. Но когда перед ней открылись двери директорского кабинета, девушка неожиданно улыбнулась. Потому что увидела знакомые лица. Крокодил, как она называла Бенкендорфа, снова явился. Миронов, Рылеева и Кудрин, заметив знакомую улыбку, подавили желание посмеяться. Они как-никак серьезные люди, да и вроде как должны бороться с ее выходками. Шутить про крокодила — это одно. Писать такое — это другое… совершенно другое. — Вам это знакомо? — без предисловий Бенкендорф дал ей те бумаги. Александра похлопала глазами, заглянула в листы и замерла, чувствуя, как колотится сердце, как замирает дыхание. — Нет, — ответила твердо она, возвращая поэму жандарму. «Только не признаваться… кто угодно ведь мог написать… и утвердить ее подписью…» — Точно? — Бенкендорф пристально посмотрел на девушку. — Вот бумага, вот перо. Напишите слова: «воистину», «богомольной» и «смирение», — вдруг потребовал он. Эти слова встречались в поэме. Он хотел сравнить почерк. Пушкина замерла на месте. К горлу подкатил ледяной ком. «Нет, нет, нет…» Но рассудок преодолел все препятствия, и она медленно вывела на бумаге требуемые слова, пользуясь своим почерком-уловкой. Когда Иванка страдала от сердечного недуга и не могла идти на фехтование, Пушкина подделывала почерк — якобы освобождение от директора. Вот и сейчас вроде бы удалось. — Вот, господин Бенкендорф… — тихонько сказала она, опуская перо. Тиха, невинна и скромна. Никаких крокодилов, никаких насмешек. Так и не скажешь, что еще недавно она носилась по комнате и дралась с Катей подушками, так что Пилецкий устал кричать на них французской бранью. — Почерк не сходится… — выдохнул Миронов, и в его голосе прозвучало странное облегчение. Никита надеялся, что это не она. Вместе с ним выдохнули и Рылеева с Кудриным — все-таки девушка была для них генератором шуток про крокодила. — Значит, Александра Сергеевна может идти, — с облегчением сообщил директор. — Ступайте, Сашенька. Мигом позабыв про свою скромность и добродетель, Александра быстро поклонилась всем присутствующим и радостно поскакала из кабинета, довольная таким счастливым исходом. И не заметила, как из кармана выпал обрывок листа бумаги с последним стихотворением, черновик. Скорее к подругам — надо срочно рассказать, что в лицей опять принесло течением крокодила! То, что Бенкендорф, нахмурившись, подобрал это и обомлел, девушка уже не видела. И не услышала смеха Миронова, заглянувшего за его плечо и резко замолчавшего под ледяным взглядом начальства. Да и успела забыть, как вчера второпях сунула в карман очень язвительную эпиграмму про крокодила. — Пушкину привести обратно. Быстро, — прозвучал голос Бенкендорфа. Кудрин и Миронов дружно кивнули и пошли исполнять приказ. — Пилецкого ко мне тоже, с учителем русского, — кивнул он Рылеевой.

***

Тем временем Саша, вбежав в комнату, вспомнила, что хотела похвастаться еще вчера новой эпиграммой, но не смогла ее найти. — Ой… — проговорила она еле слышно. — Сашенька, — засуетилась Иванка, — все ли хорошо? На тебе лица нет! — Нет, не все… — пробормотала Пушкина. — Мне нужны моя шуба, мои сапоги… я бегу из лицея… В идеале бы угнать карету жандармов, но тут уже что подвернется… Через несколько утомительно долгих минут Саша поспешно вылезла в окно, оттуда ей скинули теплые вещи. Бежать! Неважно, куда, лишь бы не в руки к Бенкендорфу! На ходу застегивая шубу, она мчалась, спотыкаясь по свежему снегу, и сердце оглушительно колотилось где-то в горле. А вот и карета жандармов, совсем рядом. Надо успеть добежать. Саша мчалась изо всех сил. На ее счастье, возница куда-то отлучился. Предстояло не ехать в карете, а вести лошадей, но даже это лучше всех остальных перспектив! И она отважно полезла на место возницы, благо тот надолго ушел. Напуганная, но все еще отважная Саша решила идти до конца и решительно погнала коней вперед, чуть не свалившись с места. Слезть так просто — значит сдаться без боя, а этого девушка терпеть не могла. — Счастливо оставаться, приспешники крокодила! — воскликнула она напоследок.

***

— Эх, жалко девочку, — сказал Миронов, идя по коридорам лицея и периодически смотря в окно. — Вон она! Бежит к нашей карете! — мужчина указал в окно. И правда что-то маленькое и кудрявое резво бежало прямо к их транспорту. — Что встали, остолопы? —Рылеева дала обоим подзатыльники. — За ней! — Это что сейчас было?.. — подал голос ошарашенный Кудрин. — Бесстрашие, — сказал очень впечатленный Миронов. — Или глупость, — парировала Рылеева. — Что стоим? За ней быстро! Жандармы стали оглядываться в поисках лошадей или кареты, и их взор упал на карету Пилецкого. Жандармы, ведомые азартом, гнали лошадей Пилецкого не меньше. — Быстрее! — кричал Миронов Кудрину. — Она уходит! — А ну стой! — кричал уже Кудрин Сашеньке. — Рылеева! Скажи ей, чтобы остановилась! — Она не слышит нас, идиоты! — дала всем подзатыльники Анна.

***

Не задумываясь о последствиях, Пушкина погнала лошадей вперед, мелко дрожа от пронизывающего холода. Ледяной ветер забирался под шубу, нещадно трепал кудри, но она не останавливалась. Поймают — устроят трепку куда сильнее. Наконец она вполне благополучно выехала за пределы лицея, ворота были открыты, никто юное дарование не задерживал, и она понеслась по заснеженной дороге. «Хоть бы отстали…» — подумала обреченно. Но девушка не ожидала, что Кудрин погонит еще сильнее лошадей и совсем скоро поравняется. — Останови карету! — твердо, даже грозно сказал Никита. Дмитрий Дмитриевич тем временем добавил скорости и обогнал Сашу, перегородил ей путь каретой. Пушкина растерялась — к такому ее жизнь не готовила. Слева и справа сугробы, сзади лицей, где Бенкендорф ждет с распростертыми объятиями, и она попыталась отпрячь одну из лошадей, чтобы поскакать на ней дальше. Но тут случилось то, чего она боялась больше всего. Распрягать лошадей Пушкина не умела, а о том, как удержаться на лошади без седла и сбруи, и вообще не представляла. Ведь скакуны были запряжены не для верховой езды, а для кареты. Поэтому она довольно быстро махнула рукой и побежала вперед, по дороге, пока не зная, далеко ли сможет уйти. — А ну стой! — прокричало что-то большое и все в снегу и схватило ее за шкирку. — Поймал! — сообщило нечто из снега и по голосу отдаленно напоминающее Миронова. В это время лошади наехали на карету Пилецкого, которую не успел Кудрин убрать с дороги. Послышались ржание лошадей, хруст дерева и тихий голос Дмитрия, который, кажется, проклял лошадей. Пушкина вырывалась, брыкалась, пыталась укусить, в конце концов собралась расстегивать шубу, чтобы выскользнуть из нее и оставить в руках жандарма, но подумала, что будет слишком холодно, а она и так без шапки. Со стороны могло показаться, что Миронов поймал крупного лохматого и очень подвижного кота. — Ну-ка! Посмирнее будьте! — нахмурился Миронов. Он обернулся к каретам и обомлел… обе кареты просто вдребезги уничтожены. Бенкендорф их убьет. Еще страшнее была реакция Пилецкого — надзиратель пугал больше, чем начальство. — Кудрин? Живой? — осторожно подошла к каретам Рылеева. Наблюдая за тем, как Дмитрий Дмитриевич неуклюже выбирается из снега, Саша покачала головой. — Господа, вам не просто влетит от крокодила. Вам очень сильно влетит от крокодила. Может, тогда вместе сбежим? — спросила она задумчиво, надеясь на что-то хорошее. Все жандармы разом задумались. Идея-то хорошая, но последствия будут ужасными. Не успели они ответить, как вдруг из-за деревьев вышел сам Бенкендорф. — Что. Тут. Произошло. — он оглядел две кареты, Кудрина под каретами, Рылееву и два чуда: одно в снегу, другое кудрявое. — Значит, не сбежим, — тихонько сказала Саша Пушкина. И добавила громче: — Тут небольшое дорожно-каретное происшествие, Александр Христофорович. Вы только не ругайтесь. Главное, что все живы. — Я вижу… — Бенкендорф надвигался на нее и Миронова, схватил Пушкину за шкирку и потащил к лошади. — Помогите Кудрину и подготовьте объяснительные, — кинул он жандармам. — Вы их только сильно не ругайте, пожалуйста, — бойко тараторила Пушкина, еле успевая перебирать ногами. — Они хорошие, вас боятся. А карету вашу я угнала, а не они. А почему за мной такая погоня? Я ведь ничего не натворила, а то что мы с Ви поссорились, так мы помирились и на дуэль не пойдем… ой… — осеклась на миг. — Одним словом, все хорошо, вы можете меня даже не арестовывать! — закончила с надеждой в голосе. — Еще что мне сделать? — язвительно спросил Бенкендорф, усаживая Сашу на лошадь и садясь сзади нее. Александр Христофорович погнал к лицею. Наказывать ее поркой не хотелось, вряд ли это поможет. Нет, необходим более действенный метод, и он даже знал, какой именно. — Беречь, ценить и не ругать? — безнадежно спросила Саша, умильно глядя из-под намокших от снега кудрей. — В самом деле, Александр Христофорович, что случилось-то? — Она сделала вид, что вообще не понимает происходящее. — Я ничего не натворила. А вам кто-то дал текст, и вы что-то себе напридумывали… — Молчать, — жестко ответил он и одарил лицеистку тяжелым взглядом, заставившим моментально затихнуть. — У вас выпала интересная эпиграмма. Про некого крокодила. Написанная вашим почерком. До лицея доехали в молчании. Бенкендорф передал Пушкину Пилецкому и велел отвести в карцер, а потом прийти в кабинет к директору. — Но я не хочу в карцер! — запротестовала Пушкина, когда инспектор с превеликой радостью ухватил ее за шиворот и повлек в нужную сторону. — Я там заболею! Господин Пилецкий, вы лучше спросите господина Бенкендорфа, что случилось с вашей каретой! — мстительно изрекла она и засияла как ясное солнышко. — Что случилось с моей каретой?.. — повернулся Пилецкий в сторону Бенкендорфа, обратившись голосом, который заставил мужчину невольно выпрямиться. — Жандармы готовят отчет. Я вам позже все объясню, пока госпожу Пушкину в карцер, — изрек Бенкендорф, старающийся сохранить самообладание.

***

— Так. Что с каретой? — спросил Пилецкий, войдя в кабинет директора. — Для начала ознакомьтесь с этим, — Бенкендорф протянул ему вольнодумную поэму и листочек с крокодильими словами. — Пушкина… а я говорил… — начал было Пилецкий. — Когда вернутся мои жандармы, я начну допрос. А после увезу Пушкину на экскурсию в крепость. Она не должна знать о моих планах, — жестко перебил его Бенкендорф с мрачным лицом. — Ваша карета… — он немного колебался. — Пушкина сбежала на моей, а мои жандармы поехали на вашей за ней… понимаете, они решили перегородить вашей дорогу Пушкиной, а потом наши кареты столкнулись … — Бенкендорф вгляделся в лицо Пилецкого. А надзиратель оставался с каменным выражением лица. Директор замер, понимая, что сейчас Пилецкий начнет… Не успел мужчина даже начать свою тираду, как открылась дверь и появилось трое виновников трагической гибели двух карет. — Моя карета… — просипел Пилецкий. — Я требую компенсации! — тут же возмутился мужчина. — Будет она, будет, — заверил его Бенкендорф. — Где я могу провести допрос? Жандармы же стояли по стойке смирно, боясь шевельнуться и гнева Пилецкого. — В моем кабинете! — предложил директор. — Господин Пилецкий, приведите Пушкину, — сказал Бенкендорф, стараясь избегать его буравящего взгляда. Три жандарма потупили взгляды и протянули объяснительные. — А вы, господа , — обратился Бенкендорф к подчиненным, — готовьтесь, сейчас будет допрос. А после мы повезем госпожу Пушкину на экскурсию. В крепость. И не дай Бог кто-то скажет ей, что это экскурсия, — пристально посмотрел он на Кудрина, Миронова и Рылееву.

***

Ворвавшись в кабинет директора, Иванка Пущина, успевшая узнать о случившемся от злорадствующего Корфа, дышала тяжело и хрипло, но смогла проговорить сбивчивым, дрожащим голосом: — Это я написал! — Господин Пущин… опять? — устало спросил директор. — Идите в свою комнату, это точно не вы. — Позвольте, — вдруг сказал Бенкендорф. — Юноша, берите перо, листок и напишите некоторые слова. Мужчины внимательно наблюдали, как Пущина пишет, и, получив ее почерк, сравнили. — Нет. Не вы написали, — заключил Бенкендорф. — Но за попытку сокрытия вы тоже понесете наказание! Для вас его выберут господа директор и Пилецкий. К этому известию Иванка отнеслась спокойно. Для нее список возможного наказания очень ограничен. Порка запрещена в лицее, да и у нее слабое сердце. В карцер зимой никого не сажают — было дело в позапрошлом году, когда несколько лицеистов слегли с воспалением легких. Запретом на выезд из лицея по выходным и праздникам зимой никого не удивить. Лишат сладкого — она и так все детство отказывалась от него в пользу младших сестер. Гораздо больше ее волновала судьба Сашеньки. — Господин Пущин. Ступайте в свою комнату, позже мы вам скажем, какое наказание вы понесете, — сообщил директор, выдыхая. От Бенкендорфа веяло холодом, казалось, что вот-вот этот самый холод заморозит их всех. Жандармы старались не шевелиться и, по возможности, не дышать, дабы не сердить и так взбешенное начальство.

***

В это время Саша осознала все, что ее ожидает, мысленно попрощалась с целями и планами на будущее, с семьей и подругами. Она молча сидела в углу, подняв голову, с видом присмиревшего котика, который еще недавно скакал и баловался, но внезапно получил тапком в бок. Сидела, кутаясь в шубу, закрыв глаза, и ждала. Хоть чего-нибудь. Так она задремала. И снились ей Лукоморье, и кот ученый, и тридцать прекрасных витязей — все, о чем в последнее время девушка думала, размышляя над поэмой. В этом сладком сне было так спокойно, что вовсе не хотелось просыпаться. Саша перевернулась на другой бок, чуть не упала со скамьи, пробормотала что-то о злом крокодиле и очень мило улыбнулась во сне. — Встать, — голос Пилецкого неприятно порезал тишину. Она вздрогнула, замерла и неохотно открыла глаза. Разбудили! Так коварно и вероломно. А она только хотела послушать, какие сказки расскажет кот ученый! Безобразие! Увидела Пилецкого, закатила глаза и встала, продолжая кутаться в шубу. — Могу еще станцевать, — сообщила она, — только в верхней одежде неудобно, но я справлюсь. — Отставить свои шутки. Марш в кабинет директора, — прервал ее надзиратель. — С удовольствием, — пожала плечами Сашенька и радостно, чуть ли не вприпрыжку, пошла в кабинет директора под конвоем Пилецкого. Последнее обстоятельство совсем ей не нравилось, но настолько надоело сидеть в карцере, что даже если ей сейчас сообщат, что она до конца обучения переезжает жить в особняк к Бенкендорфу, Пушкина бы обрадовалась и этому. Александра успела увидеть Иванку в коридоре, но та вышла из директорского кабинета намного раньше и уже почти ушла. Звать не стала, посчитав это слабостью. Да и зачем? Если Иванку отпустили, то не стоит испытывать судьбу и привлекать к подруге новое внимание. Глубоко вздохнув, она переступила порог кабинета. — Здравствуйте, господин директор, здравствуйте, господин Бенкендорф, — от ледяного волнения она даже ни разу не назвала его крокодилом, что за досада! — Госпожа Пушкина, вас, что? Подменили? — сказал Бенкендорф с нескрываемым сарказмом. — Присаживайтесь, Александра Сергеевна, — попытался мягко разрядить атмосферу директор. — Вам знаком этот опус? — Бенкендорф протянул Пушкиной ту самую злополучную бумажку, в которой было написано много чего про крокодилов. — Меня не подменяли, просто мне страшно, когда вы с таким грозным видом, Александр Христофорович, сидите. Я пугаюсь, — Пушкина осторожно присела на стул. — Эпиграмма да, моего авторства. Легкая проба пера, не более. Для вдохновения в дальнейшем, — сбивчиво пояснила она и опустила ресницы. Ни дать, ни взять — скромная, добропорядочная, благонадежная, законопослушная барышня из хорошей семьи. Еще немного — и прорежутся белые крылышки, а вокруг головы появится нимб. — Получается, до этого вы обманули нас, — заявил Бенкендорф. — Вы подделали свой почерк? В этой эпиграмме хорошо видна схожесть почерка с тем, которым была написана та гнусная поэма. Бенкендорф был уверен в своей правоте, и этот ангельский вид на него никакого влияния не оказывал. Он-то теперь знает все Пушкинские заскоки и уловки. Как думал крокодил. — Я не умею подделывать почерки, — очень удивилась Саша, выразительно глядя на жандарма огромными голубыми глазами, полными оскорбленной невинности