Глава 10

Помолчав, Саша глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — А вот поэму попрошу не трогать. Знаете, сколько я с ней ночей не спала? — Да что вы? — усмехнулся Бенкендорф, и тут же отвлекся. — Господа жандармы, карета должна быть готова через полчаса Миронов, Рылеева и Кудрин переглянулись. Как ехидно рассудила Саша, они и понятия не имели, где им найти новую, но все же послушно пошли ее искать, не вымолвив ни единого возражения. То ли искренняя преданность жандармерии, то ли слепая преданность Бенкендорфу. Пушкина бы не удивилась ни тому, ни другому. Между тем сам Александр Христофорович что-то записал в темную тетрадь чернильным карандашом. — Как вы докатились до такого, Пушкина? — своим жестким взглядом он словно собирался выжечь в Саше дыру. — До какого — такого? — удивилась Александра. — Да, пришлось угнать вашу карету, извините. А что мне еще оставалось делать, когда сказали, что у директора ждут жандармы? Надо было спасаться, хоть я даже не знала, куда толком бежать. Или вы имеете в виду что-то другое? Только не говорите, что все-таки из-за поэмы разбушевались. — Вы понимаете, что эта поэма подрывает устои? — откинулся на спинку кресла Бенкендорф, смотря на нее очень серьезно. Директор пытался что-то промямлить про детские забавы и про, что это молодость такая горячая, но на него посмотрел сам генерал, и защита на этом закончилась. В комнате стало тихо и холодно. — Устои чего? — изумилась Саша, а потом несмело улыбнулась. — Морали и нравственности? Христианства? Подумать только — до чего же слабы устои, если готовы прогнуться под первую поэму лицеистки! А что мне оставалось делать, как не бежать? Прийти сюда, упасть в ноги, умолять о милости и лучшей лошади до Сибири? — Кто вас надоумил на этот пасквиль? Вам заплатили? Кто? Имена, — вопросы звучали быстро и жестко. — Кто надоумил? — в ход пошли огромные невинные глаза. — Я сама придумала, сама написала… Чтобы заплатили, нужно найти покровителя, а я из лицея не выезжала с лета, если вы понимаете, о чем я, — взгляд стал еще невиннее, хотя, казалось, куда уж еще-то. — Но я еще никому не показывала, только тот предатель, кто нашел, передал поэму вам. Можно сказать, вы мой первый читатель, — радостно сообщила она, с неловкой, растерянной улыбкой. — Здорово, правда? В этот момент вошли вернувшиеся жандармы. Но ей все равно не ответили. Рылеева и Бенкендорф что-то писали, периодически смотря на Пушкину. Миронов и Кудрин тоже не сводили с нее глаз. Давило… все давило… Стены. Воздух. Их лица. И Бенкендорф этого добивался, он ловил каждое малейшее изменение ее выражения лица, ее движения. Саша озадаченно посмотрела на «глазастиков в голубых мундирах, как она их мысленно назвала, пожала плечами и придвинула к себе поэму. — И чего не так-то… Хорошо ведь написано… Грамотно. Ай да Пушкина… — она была довольна собой, учительницей русского языка, солнышком за окном, и не понимала, что тут все так разбушевались. — Значит… вы подтверждаете свое авторство над этим произведением? — тихо, но от этого не менее грозно спросил Бенкендорф На секунду в кабинете воцарилась тишина. — Конечно, — Пушкина пожала плечами. — А что такого-то? Хорошая поэма, стесняться нечего, — и очаровательно улыбнулась, глядя прямо в глаза сурового жандарма, хотя сердце так и колотилось где-то в горле. — Если из-за этого вся суета, то я могу идти? А то у меня завтра занятия, надо подготовиться… — последние слова она едва ли не пролепетала, съеживаясь под тяжелыми взглядами. — Нельзя, — жестко ответил Бенкендорф, даже не удостоив Сашу своим взглядом, и продолжал что-то писать в тетради. — Ваша поэма, — начал он, делая акцент на слове «поэма», будто это что-то противное, — явная крамола. Это наказуемое преступление, вы это понимаете, Александра Сергеевна? Ваш товарищ за сокрытие и попытку обмана тоже понесет наказание. Ему повезло: его судьбу решат господин директор и господин Пилецкий, а вот ваша участь принадлежит мне Он замолчал, давая Пушкиной переварить услышанное. Саша в ответ очень удивленно похлопала глазами. — Крамола? Но ведь ее никто не видел. Я может написала ее чисто для себя, без планов распространять… Но ладно. Сразу скажу — к вам в особняк не поеду. Там, у вас, конечно, красиво, но вы тростью деретесь, как-то не хочется, — Пушкина старалась делать вид, будто совсем не испугана и не встревожена, от этого говорила громко, быстро и отрывисто, как веселая птичка сорока. — А вы и не в особняк поедете, — улыбнулся без тепла Бенкендорф. — Пушкина, вы знаете куда возят преступников? В Петропавловскую крепость. — Знаю… — Александра растерялась. — Так пусть возят, я-то здесь при чем? Меня никуда возить не надо, у меня тут полгода до окончания лицея осталось… И растерянно посмотрела на директора, ожидая то ли поддержки, то ли защиты. Директор посмотрел на нее взглядом, полным сожаления. Ему самому, повидавшему многое, стало страшно. Он знал, что крепость — это лишь экскурсия, но сама атмосфера была давящая, да и кто знает, вдруг и на лицей будет наложено наказание? — А при том, что вы и есть тот самый преступник. — заявил Бенкендорф, вставая с кресла — мы едем в Петербург. В крепость. Вот ваше наказание. Если в мире существовало чудо, способное мгновенно заставить Сашеньку прекратить нагло улыбаться и веселиться, то оно явилось в лице Бенкендорфа. — А… как… — выдавила она из себя, не в силах больше ничего сказать. — А… я… Хотелось процитировать что-то из Гавриилиады, но все мысли дружно упорхнули в небытие. Осталась только пустая, давящая, мрачная тишина. Ее. Хотят. Посадить. В. Крепость. Нет, как-то не укладывается в голове. Просто набор слов, не имеющий никакого отношения к юному дарованию. Ведь она же на самом деле не преступница. Ведь не может же такого быть, чтобы ее — такое хорошее, кудрявое, ясноглазое солнышко — в крепость. Посадить. Хотят. Между тем Бенкендорф был доволен, наблюдая за ней украдкой. Объект лишился дара речи и близок к отчаянию. Крепость. Жуткие истории, которые, наверняка, заготовили Кудрин и Миронов. Бесстрастное лицо Рылеевой, которая обязательно нагнетет обстановку. Лояльный гений Пушкиной будет сломан и навсегда принадлежать государству, да он будет сломан, но он не потеряет ценности, точно так же, как и предмет старины, что пострадал, но все же остается ценным для истории. Мерзкий, грязный, но действенный и не раз использованный метод. — А я… — наконец нашлась Александра, — а в крепость сажать девушек нельзя… Молчание. По бесстрастным лицам жандармов она поняла: очень даже можно. — И лицеистов тоже… и студентов… — бормотала = она. — Говорят, там привидения по ночам ходят… и можно простудиться… — Идемте, госпожа Пушкина, карета, я уверен, нас ждет, — вкрадчиво сказал Бенкендорф Он издевательски мягко помог ей встать и держал ее за локоть. Это было прямое указание: с тобой могли быть добры и милы, будь ты добра, мила и лояльна… Бенкендорф про себя с удовольствием отметил, что Пушкина даже не пытается сбежать, что он полностью ею руководит. Отлично. Теперь он уверен в том, что ему удастся сломать ее гений. И Саша пошла к двери, опустив голову и медленно перебирая ногами. Наверное, надо было собрать вещи, попрощаться с подругами, но, во-первых, слова куда-то пропали, словно язык отнялся, а Иванке лучше об этом узнать от директора, тогда точно не случится ничего с сердцем. Плечи дрожали, все внутри похолодело. Она не понимала, в чем провинилась, ведь поэму никто не видел и распространением она не занималась. Но, похоже, Бенкендорфа это мало заботит. Бенкендорф кивнул директору и повел Сашу к выходу из здания лицея, та шла, понурив голову. Идеально Сзади, молча, почти неслышно и невесомо, следовали Рылеева с Мироновым, работа жандармами научила их такой тихой и неуловимой, но при этом твердой поступи. Кудрин тем временем решил вопрос с транспортом. Он изъял для «государственных нужд» одну из карет, принадлежавших лицею. Выйдя на улицу, Пушкина замерла, увидев, что перед ней стоит карета. Бенкендорф не шутил и не пугал. — Послушайте, Александр Христофорович, — у нее наконец-то прорезался голос. — Я же никому не причинила вреда. За что… в крепость… Может быть все-таки не надо? — Александра Сергеевна, — прозвучал ровный, чуть насмешливый голос Бенкендорфа, — надо. Преступники должны понести наказание. Вам все покажут и расскажут, не бойтесь Жандармы, словно подтверждая его слова, снисходительно кивнули Необычный контраст. Сначала жесткий допрос, суровые взгляды, обвинения. Теперь снисходительные кивки, насмешливость в тоне. Это сводило с ума, не давало предсказать их дальнейшие действия… В последний раз посмотрев на жандармов большими блестящими глазами, как у лицейского котенка Васи, который украл со стола кусочек мяса и ждет за это похвалы, Саша забралась в карету. Сразу стало еще холоднее. Не столько от зимы, сколько от осознания, что на этом жизнь закончилась. Она больше не увидит Иванку и Катю, не даст перчаткой по ушам Корфу, не… нет, то, что не вернется домой, не казалось ей чем-то ужасным. Александра Пушкина сидела и старалась сдерживаться, глядя в окошко, но, когда карета выехала за пределы лицея, у нее заблестели глаза и задрожали губы. Опустив голову, девушка молча сидела и старалась не моргать, чтобы не разрыдаться. К горлу подкатил ком. А ведь она столько всего не успела сделать. Не познакомилась с сестренками Ивушки — та обещала устроить знакомство и совместный поэтический вечер. Не встретилась со своим кумиром Чаадаевым. Не поездила по стране, как мечтала. Вслед за Пушкиной сел Бенкендорф, мужчина был ну очень доволен изменениями Пушкиной: котенок, которого замучили, хоть и не производил никакого впечатления, но радовал, что не дерет шторы и сидит смирно. Бенкендорф для себя отметил, что экскурсия будет еще и у Петра Яковлевича Чаадаева, которому конечно не сказали, что арест и заключение в крепость не настоящие. Мужчина решил объединить эти два события, даты лишний раз не отвлекать жандармов от более важных и насущных проблем. Он был уверен встретить Чаадаева таким же разбитым и сломленным котом, хотя котом Чаадаева представить была сложно. Зато он уверен, что вся бравада, вся дерзость, все вольнодумие испарится в философе. И он уже предвкушал, как с бледного лица Петра Яковлевича сползает его насмешливая улыбка и как его охватывает паника Бенкендорф признавал гений и Пушкиной, и Чаадаева, но эти гении должны служить государю, а не подрывать устои. Сашенька смотрела на вид из окна и пыталась держаться, думая, что теперь снег увидит только из зарешеченного окна. А потом в Сибирь и там тоже снег… Зато без решёток… Мысль показалась ей такой забавной, что девушка невольно улыбнулась и с трудом сдержала истеричный смех. Кудрин и Миронов переглянулись и им почему-то стало смешно. Смешно от ситуации, от серьезного, но довольного Бенкендорфа, от Саши, что сейчас зайдется в истерическом смехе, от Рылеевой, которая сидит с непроницаемым лицом Но мужчины поспешили взять себя в руки, пока крокодил и коллега не дали подзатыльника. Тем временем карета продолжала ехать. Саша Пушкина, утомленная допросом и всем остальным не заметила, как уснула. Во сне она выглядела спокойной, милой, невинной, особенно когда улыбалась. Когда карета остановилась, Саша проснулась — резко, как от толчка. Не открывая глаз, пробормотала: — Крокодил, не ешь меня… Я тебе еще пригожусь… Потом, открыв глаза, похлопала ими и вздохнула. — Уже приехали?.. — Да, — коротко ответил Бенкендорф Мужчина кивнул жандармам, и Кудрин с Рылеевой вышли из кареты, Миронов уснул… И тут же проснулся от подзатыльника начальства — Ох ты ж… — сонно проворчал Никита, потирая затылок — Встать. Приехали, — сказал Бенкендорф — Не нужно его бить! — вступилась Сашенька, тотчас же забыв о своей беде. — Ладно великий князь и мы с Пущиным баловались, но своих-то зачем наказывать рукоприкладством? Она подождала, пока откроют дверцы, вылезла и поежилась. На Заячьем острове было очень холодно. А ей теперь терять нечего, можно и Бенкендорфа призвать к совести. — Не учите меня, управлять жандармами. — коротко отрезал Бенкендорф Он взял под руку Александру и повел в свой кабинет, следом, как тени, шли Кудрин, Миронов и Рылеева. — Кудрин. Философа сюда. Немедленно, — бросил Александр Христофорович подчиненному, философом жандармы называли Чаадаева, поэтому Бенкендорф по привычке и использовал эту кличку. Александра услышала его слова, но пропустила мимо ушей. Она не понимала, зачем нужна в кабинете Бенкендорфа, если можно сразу посадить в камеру. Но покорно шагала, предпочитая не спрашивать. Все равно ведь крокодил не ответит. Он вредный, коварный и скоро позеленеет, как весенняя травка. Нет! Как болотный мох! Путь в кабинет Бенкендорфа был страшен. Темные стены, редкие фонари, грозные жандармы, снующие туда-сюда… Все навевало страх и панику, кажется, даже если ты невиновен, то все равно выйдешь из этого здания наказанным Кабинет Бенкендорфа был не менее мрачен: темное помещение с дубовым столом, всякими досье, с одной единственной лампой, огромные шкафы с какими-то бумагами. И в этот кабинет Саша вошла в напряженном состоянии, с беспокойством оглядываясь по сторонам. Темно, мрачно. — Странное дело, — сообщила она вдруг, — ведь крокодильчики не живут в болотах. Услышала, как за спиной засмеялись жандармы, стало чуть легче. — Что простите? — почти выдохнул Бенкендорф Он очень медленно встал с кресла, на котором сидел, во весь свой исполинский рост и пригвоздил взглядом Пушкину к полу — Вы, — кивнул мужчина в сторону Рылеевой и Миронова, — неделю на ночные дежурства. На Гороховую улицу. Понятно? Саша с сочувствием посмотрела на жандармов и похлопала ресницами. — Прощаю, Александр Христофорович, — выделываться в такой ситуации так по полной, раз уж все равно ничего хорошего не светит. — Знаете, с таким обращением ваши жандармы однажды оставят вас и пополнят почтенное племя вольнодумцев. Бенкендорф хотел было что-то сказать, но пришел Кудрин, ведя Чаадаева Петр Яковлевич был самоуверен и чуточку небрежен, даже когда его не свет не заря забрали из дома, утащили в карету, дали легкий подзатыльник, чтобы не болтал всю дорогу, и часа два держали под надзором жандармов. — Александр Христофорович? Кто донес на этот раз? Греч али Булгарин? — спросил с легкой, издевательской улыбкой. — И на что? Тут его взгляд наткнулся на растрепанную кудрявую девушку в шубе. — Только не говорите, что решили устроить мне сватовство, ну честно… — Чаадаев, — грозно начал Бенкендорф — я вам не сваха, вашу личную жизнь устраивать, сами справитесь с этим. Вы понимаете, за что арестованы? Жандармы как по команде разошлись по комнате, как бы давя на двух вольнодумцев, Рылеева вновь взялась за перо и начала что-то писать, Миронов и Кудрин просто грозно стояли, внутри содрогаясь от мысли, что эти два бешеных могут когда-либо стать парой. Бенкендорфа же бесило другое: эта самоуверенная походка, эта небрежность, отсутствие страха и паники, и то, что он посмотрел на Пушкину. На его… точнее на гения государя, да, гений государства, никаких личных отношений, просто талант, который нужно приручить. Вскоре и Чаадаев перестанет быть таким наглым и самоуверенным и сломается. И его гений подчинит Бенкендорф государю. — О, я осведомлен, — с усмешкой отозвался философ. — За вольнодумие, крамольные взгляды, сотрясение общества — хотя трясут его только голубые мундиры, за все, что написано и не написано. Наслышан, к слову сказать, о ваших былых подвигах — охоте на лицеистов. Судя по всему, — хитрый колючий взгляд остановился на кудрявой девушке, — вы продолжаете эту охоту. Нашли жертву по силам, а? — Петр Яковлевич, не забывайтесь. От меня зависит ваша судьба, — тон Бенкендорфа был ледяным, в, и без того прохладном, помещении стало еще холоднее от одного только взгляда мужчины Миронов и Кудрин нахмурились, глядя на философа, недавно твердившего в салонах, что у империи нет ни прошлого, ни будущего. — Вы, господа вольнодумцы — начал Бенкендорф, обращаясь сразу к обоим провинившимся, — распространяли крамолу и подрывали устои, за это положено наказание Он обжег ледяным взглядом сначала Пушкину, а потом Чаадаева, которому, казалось, было абсолютно все равно. — Наказание? — философ медленно перевел взгляд на Бенкендорфа. — Заставите учить наизусть учебник закона Божьего, этикет или полицейский устав? Изощренно, все, как вы любите. А, нет, скорее худшим наказанием будет сидеть в этом склепе и слушать, как вы пишете, ваши люди что-то бормочут, глотать книжную пыль, и так до вечера. Как у меня было в прошлый раз. Но мы создания стойкие, — он подмигнул Саше и улыбнулся ей. — Выдержим. — Да, — радостно подтвердила Пушкина, не особо слушая, что он говорит, а любуясь профилем Петра Яковлевича. — Пушкина. Чаадаев, — жестко позвал их Бенкендорф, отвлекая Пушкину от созерцания философа и чувствуя какой-то необъяснимый укол внутри. Ревность? Да нет, едва ли… — Господа Миронов и Кудрин вместе с госпожой Рылеевой и мною покажут вам крепость, — зловеще сказал он. План был идеален. Сейчас-то эта самодовольная улыбка уйдет с лица Чаадаева, сейчас Пушкина потеряет свою уверенность и увидит, что перед страхом бессильны даже ее кумиры.