Глава 11

— А что тут смотреть? — Сашенька, глядя на Чаадаева с восхищением, тоже начала выделываться. — Мы ее уже снаружи видели, а кроме того, тут скучно, темно и сыро. Пойдемте-ка лучше домой. — Слушайте барышню, — коротко улыбнулся Петр. — Все она сказала по делу. Только вот нам бы еще не помешало получить компенсацию за моральный ущерб. Пушкина радостно улыбнулась, глядя на неожиданного товарища по несчастью и снова чувствуя под ногами твердую почву. Жандармы же посмотрели на них с некоторым сочувствием: кажется, Чаадаева действительно отправят в крепость… Бенкендорф окинул его испепеляющим взглядом. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Затем приблизился к ним с хищной грацией. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Он улыбнулся, но без тепла. — Господа вольнодумцы, я вам не советую ничего требовать. — Полноте, Александр Христофорович, — Чаадаев с выражением ложного покаяния на лице приложил ладони к груди. — Как же можно требовать? Мы просто предлагаем вам такой вариант. Но если тайная канцелярия настолько обеднела, что выплата моральной компенсации так ударит по кошельку… Повисла томительная пауза. Пушкина испытала жгучее желание воскликнуть: «Петр Яковлевич, хватит!» — как неоднократно говорила ей Иванка. — …То мы нижайше просим вашего прощения, — в голосе вольнодумца, однако, не было ни грамма раскаяния. — И уверяем, что постараемся молчать, как мышки. Тут Саша подавила смешок, зная, что мышки не молчат. Бегают и пищат, громкие такие. — Господа, сейчас мы пойдем во внутренний двор крепости. Надеюсь, вы будете тише, как обещаете, — почти прошипел Бенкендорф. Он был на взводе, но понять это могли лишь жандармы по, казалось бы, незаметным приметам: легкое подергивание скулы, напряженные руки. Еще чуть-чуть — и приказал бы философа высечь, а поэтессу — в Смольный монастырь на год. Но нельзя: Пушкину надо вернуть живой и невредимой, хоть и немного напуганной, а Чаадаева даже порка не исправит. Вот они вновь направились по темному коридору к выходу во внутренний двор. Сначала он поведет их в церковь. — Ну, надейтесь, крокодильчик, — очень тихо посоветовала Александра, опустив голову, чтобы никто не увидел ее ехидную улыбку. — Надежда — вещь непостоянная, — проговорил еще тише Чаадаев. Но вид мрачного коридора немного усмирил их пыл, и они обменивались озадаченными взглядами. Зачем во внутренний двор? Почему сразу туда? — Нам там будут показывать сородичей, — шепотом проговорила Пушкина, косясь на Бенкендорфа, и поймала одобрительный взгляд Петра Яковлевича, его улыбку. — Это каких же? — Крокодилов. Зеленых. Хвостатых… Но, поймав не просто ледяной, а леденящий душу взгляд жандарма, Пушкина и Чаадаев мигом отпрянули друг от друга и послушно потопали дальше. Не дай, не возьми — два присмиревших кота, которых оттаскали за шкирку. — Это, господа, эскарпный двор, — начал Бенкендорф, когда они вышли на свежий воздух. Этот дворик был чем-то похож на колодец: вокруг — толстые стены крепости, брусчатка под ногами, а голову задерешь — и видишь небо, голубое-голубое, без облачка. Эх, хорошо-то как! Сейчас бы гулять по городу, а не запугивать двоих вольнодумцев семнадцати и двадцати трех лет… — В этом дворе кнутом наказали цесаревича Алексея Петровича. За измену отцу, — вдруг мрачно сказал Кудрин. Вся его поза говорила, что он сам, скорее всего, не раз таким занимался. Он смерил леденящим душу взглядом Пушкину и Чаадаева, оценивая их реакцию и стараясь не вспоминать шутки про крокодилов… Вот почему-то именно в такие важные моменты ему в голову лезли эти шутки. Государь придет к Бенкендорфу, Аракчеев проводит смотр жандармов, Сперанский беседует с начальником его, и все время в голове эти крокодилы. — Да, то, что царевичу Алексею Петровичу не повезло с отцом, мы все уже знаем, — пожал плечами Чаадаев. — Такое случается. Сыну не везет с отцом, людям — со страной… Но вот что интересно: еще по этому двору бегали пушистые котята, здесь шли дожди, росла дикая молодая трава, и начинающие жандармы засыпали на посту от скуки под чтение устава. Пушкина слушала, улыбалась и радовалась. А сама оглядывалась украдкой — не бегают ли где-нибудь те самые пушистые котята? — Вы сейчас договоритесь и повторите судьбу Алексея Петровича, — угрожающе сказал Бенкендорф. — Идемте-ка дальше. В церковь. Он, конечно, знал, что Чаадаев — атеист, хоть тот и не рассказывал об этом направо и налево, но жандармы Бенкендорфа всевидящие люди. А Пушкина написала поэму, что подрывает устои, и именно поэтому он решил также посетить церковь, показать им главный оплот государства. — Ой, да ладно, — небрежным жестом отмахнулся Чаадаев. — Вот не верю я, что сам государь придет меня порешить. Не того я полета птица. Саша смотрела на философа с восторженной улыбкой и училась интонациям, словам, наглости. Ей до опасного безумия нравилось, как крокодил хмурится и чуть ли не скрипит зубами. — Но ладно, — развел руками Чаадаев. — Разве мы вольны отказываться? Пойдемте, Александра Сергеевна, смотреть на рисованные лица святых. Вот они вошли в Петропавловский собор — огромное, величественное здание. Светлый свод резко контрастировал со всей крепостью, создавая антитезу: обитель добра и веры — и казематы, где люди теряли рассудок от боли. Внутри пахло ладаном, воском и чем-то родным. Высокие потолки, иконы со святыми. Протопресвитер Стахий, старец с мудрым и добрым лицом, встретил их. — Добро пожаловать в дом Божий, господа, — сказал мужчина, с каким-то сожалением глядя на странную группу прихожан. Александра Сергеевна и раньше бывала в церкви — воспитанников Лицея водили на церковные праздники. А вот Петр Яковлевич старательно закатывал глаза, небрежно косился на лики святых и больше смотрел в пол или на потолок, чем по сторонам, мечтая, когда их отсюда уже уведут. А Саша не понимала, что они здесь делают. — Кро… Александр Христофорович, мы тут должны замаливать грехи или что? Жандармы подавили смешок, когда поняли, как изначально хотела назвать Пушкина Бенкендорфа. Их лица из бесстрастно-строгих, даже зловеще-грозных, едва не стали улыбающимися и добрыми. — Вы тут должны проникнуться любовью к вере, к главному оплоту самодержавия… — сказал Бенкендорф. Его план уже покатился по наклонной, но мужчина не отчаивался. Сейчас он расскажет, как сошел с ума Радищев, их собрат по разуму. Пушкина тем временем глубоко вздохнула, пытаясь не засмеяться. Петр Яковлевич как раз не пытался, но смех его был коротким и раскатистым. — Тогда вам нас проще отвезти в какие-нибудь монастыри, — с усмешкой сказал он. — Там вера куда сильнее, чем в каменных стенах узилища. — Я не хочу в монастырь, — прошептала Саша испуганно. — Они нас и не повезут, — прошептал в ответ Чаадаев, склонившись к ее уху. — Господа, тише. Помните, где находитесь, и покайтесь во грехе неверия, — сказал Бенкендорф ледяным, чуть насмешливым тоном, но с тем, что не отвезут в монастырь, был вынужден согласиться. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он начал считать про себя, чтобы прямо тут не приказать отвести этих двоих в эскарпный двор. Потом Бенкендорф кивнул слегка смущенному Стахию. — Без веры, без любви к Богу, дети мои, нет у нас ничего, — начал протопресвитер. — Вы оба горды, оба — пламя, что может сжечь дотла. Так помните же, дети мои, гордыня есть грех первейший. Смирите гордыню свою и уверуйте. — Уверовать под конвоем — это, конечно, сильно, — хмыкнул Петр. Александра замерла на месте, восхищаясь архитектурой и красивыми переливами разных цветов. Здесь было так же мрачно, как и красиво, и у нее замирало сердце от великолепия образов. Подумать только, а ведь просто церковь в крепости. Интересно, как часто являются сюда палачи? — Я верю в язычество, — сообщила она с такой радостной улыбкой, словно поздравляла всех присутствующих с наступающим Рождеством. Все замерли и посмотрели на Пушкину. — Вы что?.. — выдохнул Бенкендорф. — Господи, прости, — перекрестился Стахий. На лицах мужчин был такой ужас, будто земля разверзлась и оттуда вышел Петр Первый, чтобы сообщить им, что теперь они все — коты. «Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять», — просчитал Бенкендорф, которого все это начало выводить из себя. Кроме ужаса на лице Бенкендорфа Саша увидела еще кое-что: что если она не пойдет на попятный, то отправится обратно во двор. Возможно, за ухо. Возможно, сначала во двор, под плеть, а потом в камеру под замок. — А я… немного… метаюсь между атеизмом и язычеством, вот… — произнесла она, натянуто улыбаясь и прикидывая, получится ли убежать из церкви вовремя. — То есть не все потеряно, — выдохнул Стахий. Он считал, что от атеизма до веры недалеко, и любовь со смирением быстро вернут девицу в лоно церкви. Наивный. Бенкендорф лишь сжал губы от бессильной ярости: ему до жути хотелось поволочь Пушкину во двор и выпороть ее, но без суда и следствия в крепости дворянок не порют. — Наверное, не все, — Пушкина посмотрела на Александра Христофоровича и поняла с леденящей ясностью: она идет по тонкому льду. Философ Чаадаев по нему не просто шел, а отплясывал. Потому что начал говорить: — Христианство, язычество… Все равно несет под собой одну суть и не имеет ни малейшего смысла… Саше захотелось наступить ему на ногу. А Стахию, судя по тому, как он побелел от изумления и ужаса, захотелось упасть в обморок. — Гордыня — это все говорит в вас! — почти пищал от шока Стахий. — Смирение перед Богом — вот единственный путь истинный для вас! А для вас, дитя мое, — обратился он к Пушкиной, — смирение не только перед Богом, но и перед мужем! Бенкендорф согласно кивнул. Сейчас этих двоих вразумят священнослужители, а ежели нет — то у него припасено много историй об ужасных последствиях вольнодумства. — Уверяю вас, — очень мило улыбнулась Пушкина, — я еще не спятила, чтобы так рано выходить замуж. Нет, возможно, когда-нибудь… но пока я даже об этом не планирую помышлять. — Смиряться перед царем, смиряться перед Богом, — вздохнул Чаадаев. — Дальше что, кланяться мыши? — А теперь пойдемте, господа, в казематы, — зловеще сказал Бенкендорф. Дорога обратно в крепость была быстрой. На улице была красота: солнце, небо голубое-голубое, редкие снежинки, морозный воздух. Красота! Вот они вошли в мрачный каземат между Зотовым и Нарышкиным бастионами… — Здесь содержался изменник Волынский, — начал Бенкендорф. — Говорят, стены помнят до сих пор его крики, — мрачно дополнил Миронов. — Ужасно, — вздохнула Александра. — Ужасно знать, что страна уничтожает лучших! — Это удел любой страны, — Чаадаева понесло, — где материальное и власть выше духовного и свобод. Жизнь человека в сравнении с процветанием чиновников равносильна жизни крысы под тяжелым сапогом. А вот во Франции… — …прекрасно… — подхватила Александра. Казематы были мрачными, в воздухе стояла морозная, звенящая тишина. И Александра не сразу поняла, что называть Бенкендорфа крокодилом ей почему-то не хочется. — А знаете, что сделали с Волынским перед казнью? — зловеще начал Кудрин. Повисла ледяная тишина. Все жандармы устремили свои мрачные взоры на вольнодумцев, но ничего не говоря, давая им время осмыслить сказанное. Где-то капала вода, завывал ветер, но эти завывания могли показаться возгласами боли. — Заставили слушать зануду в очках? — ухмыльнулся Чаадаев. Пушкина хотела было наступить ему на ногу, но потом забыла про это, напряглась и внимательно посмотрела на Бенкендорфа: — Что же? На языке вертелась вольная шутка. Но она не хочет ее говорить… наверное. — Лишили возможности говорить. Буквально, — мрачно сказала Рылеева, лениво облокотившись на холодную стену. — Ходят слухи, что где-то бродит его дух, — осторожным шепотом добавил Миронов. Эти сведения были сказаны ими настолько безразлично, будто они сообщили о погоде. — Какая глупость, — поморщился Чаадаев, в то время как Саша смотрела на жандармов с праведным ужасом. — Лишать языка перед казнью — это то же самое, что убираться в доме перед его сносом. Совершенно бесполезное занятие. Нет, жандармы и солдаты с палачами, конечно, умом не блещут, но не настолько же, Александр Христофорович… Не надо на меня так смотреть, я про ваших коллег из тех времен. Так вот, к чему я: вероятнее всего, просто написали для острастки такое в отчете. И все. — О, господин Чаадаев, вы не представляете, как сильно ошибаетесь… — сказал Бенкендорф и кивнул Миронову, чтобы тот рассказал. — Сие действие происходило перед Зданием Двенадцати коллегий. В назидание, — ответил Миронов. Зловещая тишина стала осязаемой. Бенкендорф был доволен. Он уверен: теперь-то философ не посмеет съязвить, а Саша… а Пушкина поймет, от кого зависит ее благополучие, возможно, даже приглядится к нему как к возможному мужу. Хотя стоп! О чем это он думает? Нет-нет-нет, она вольнодумка, красивая, но вольнодумка. — Даже если так, это не делает сие наказание более осмысленным и менее глупым, — хмуро ответил Петр Яковлевич. — Пустое варварство. Или оправдание жалования палачам, чтобы те не оставались совсем уж праздными. Тут Саша решила его поддержать. — Странное дело — живем в цивилизованной стране, а господа жандармы гордо хранят в памяти такие лютые безумства, наравне с боевыми подвигами! — пылко сказала она. — Господа, а не думаете ли вы, что и вам могут укоротить языки и отправить на рудники? — бесстрастно спросил Бенкендорф так, будто он спрашивал о погоде или о планах на будущее. Жандармы резко выпрямились и уставились на вольнодумцев, опять начиная давление. Где-то капнула вода, щелкнула дверь. В оглушительной тишине это звучало как приговор. Пушкина резко осеклась, захлебнувшись словами и смехом, посмотрела большими испуганными глазами, как у голодного котика, которому сказали, что его любимой сметаны не будет до следующей недели. Чаадаев немного помолчал, коротко вздохнул. — Вот, опять угрозы, — с сожалением сказал он. — Россия тонет в угрозах и никак не потонет… — А вы не думали ли, что будь вы полояльнее, то и не тонула бы? — улыбнулся без тепла Бенкендорф. — Пройдемте, господа, дальше. В Алексеевский равелин, там находился ваш собрат по разуму, господин Радищев. — Казалось бы, написал всего-то о своем путешествии… а сколько крамолы, — задумчиво сказал Миронов. — Знаете ли, как тяжко жить в одиночной камере? Без света, без людей? А вот он знает, — дополнил Кудрин. — А еще он знает, какого это — жить вот так и до последнего не знать, казнят тебя или нет? Радищеву, к слову, повезло: его отправили в ссылку, — продолжил он совершенно спокойно. Вообще все жандармы были совершенно спокойны, будто они говорят не об адских условиях жизни, не о чудовищном насилии, не об ужасных, медленно уничтожающих личность психологических пытках, а о совершенно обычных вещах, как, допустим, о покрое платья, выборе занавесок или книг. — Не думайте, господа, что по возвращении Радищев продолжил свою деятельность, — сказала Анна Рылеева, решившая, по всей видимости, добить двух молодых людей. — Вольнодумство привело его к тому, что он выпил стакан яда. Петр Яковлевич медленно обернулся к Анне, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. Он сделал шаг вперед. — Думаете, стакан яда — это конец вольнодумства? Ошибаетесь, сударыня. Это его начало. Идеи, за которые он выпил отраву, теперь печатают в Лондоне и Париже. Их повторяют в казармах и университетах. Его «Путешествие» выучили наизусть те, кто даже не держал книгу в руках. Вы можете сгноить человека в каземате, но как вы собираетесь заткнуть саму правду? Саша слушала, затаив дыхание, и в ее глазах плясали маленькие сердечки. Бенкендорф, глядя на то, как Пушкина смотрит на философа, испытал жгучее, иррациональное чувство. Ревность. Она разливалась по его жилам, по сердцу, отравляя всю его сущность. Бесило сильнее всего даже не то, что Пушкина так смотрит на Чаадаева, а то, что она вызывает такие чувства у него самого. Разве ему можно? Она вольнодумка — это раз, она написала ту мерзкую поэму — это два, она слишком юна для него — это три. Но почему так сильно сердце колотится при ней? Почему хочется, чтобы она смотрела так только на него? Почему?.. Поймав на себе тяжелый и внимательный взгляд Александра Христофоровича, Пушкина удивленно похлопала глазами. Вроде говорит крамолу — но такую великолепную крамолу — Чаадаев, а осуждающе смотрят на нее. Или это не осуждение? Взгляд пылкий, пронзающий, от которого пылают щеки и хочется отвернуться. Юная Александра, пока еще не избалованная мужским вниманием, захотела опустить глаза и застесняться. Но тогда она потеряет репутацию бунтарки, этого ей не хотелось, поэтому ответила девушка дерзкой улыбкой. А Чаадаев все продолжал говорить. — Закройте рот, господин философ, иначе станете вторым Волынским, — почти прошипел теряющий терпение Бенкендорф. Трескотня Чаадаева о судьбах России уже начинала бесить его. Во-первых, крамола больше пушкинской, во-вторых, из-за этой самой крамолы Пушкина смотрит на Чаадаева как на бога. — У меня есть кляп! — неожиданно для всех, даже для Бенкендорфа, сказал Миронов и ухмыльнулся. Чаадаев закатил глаза. — Воля ваша. Обычно господа жандармы требуют говорить, но вы, видимо, исключение из правил. Или решили изменить принципам, — он немного помолчал, размышляя, потом вздохнул и развел руками. — Что же, мы вольны внимать вашим пугающим россказням, да, Александра Сергеевна? — Да, Петр Яковлевич, — широко и радостно улыбнулась ему девушка, как будто он преподнес ей в подарок пирог с морошкой. И снова поймала на себе мрачный взгляд Бенкендорфа. Да чем он опять-то недоволен? — Господин Чаадаев. Настоятельно рекомендую вам внимать сказанному, авось получите какой урок, — строго сказал Бенкендорф. — Господин Миронов, — укоризненно посмотрел он на своего жандарма. Они пошли дальше. Жандармы продолжали рассказывать страшные моменты из истории. — А вот тут, господа, у нас содержатся те, кто называют нашего шефа крокодилом, — ухмыльнулся Кудрин, указывая на очередной каземат. Рылеева и Миронов фыркнули. Бенкендорф мысленно отправил рассказчика на три ночных дежурства. Александра Пушкина ахнула, испуганно посмотрела на Дмитрия Дмитриевича, потом прикрыла рот ладонью и перевела взгляд на ухмыляющегося Чаадаева. — Подумать только! — воскликнула она патетически. — Нет, правда что ли? Действительно? — ахнула снова, покачала недоверчиво головой. — Как же это… Каким чудом в этих тесных камерах умещается половина Петербурга?.. И тут случилось невообразимое. Петр Яковлевич Чаадаев громко засмеялся. — Великолепно… — проговорил он, когда всласть повеселился. — Превосходно! Бенкендорф кивнул Миронову, и мужчина реально достал кляп. И после не очень продолжительной борьбы Чаадаев молчал. Не таким образом, как Волынский, конечно, но суть одна. — Тишина, — с удовольствием сказал Бенкендорф. — А вот тут, господа, — сказал он, показывая на другой каземат, — находилась княжна Тараканова, что посмела называть себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны. Потоп — и нет самозванки. Лицо Чаадаева стало мрачным и хмурым, но сказать он ничего так и не смог. Зато инициативу взяла в свои руки, точнее в свой нежный, заливистый голосок, Сашенька. Она искренне надеялась, что у Миронова нет запасного кляпа. — Разве не жестоко — предавать человека мучительной смерти ради сохранения такой бессмысленной глупости, как самодержавие?! — возмущенно спросила она. Бенкендорф мрачно посмотрел на Миронова, и тот, покопошившись в карманах, отрицательно покачал головой. — Что ж, госпожа Пушкина, встречный вопрос: зачем же вам такая глупость, как ваше имение и фамилия, что у вас есть благодаря тому самому самодержавию? — изогнул бровь Бенкендорф. — Мои имения и фамилия, — гордо и дерзко ответила Саша, — появились очень давно, задолго до появления самодержавных порядков и законов в том виде, в котором они существуют сейчас. Поэтому вам надо спрашивать не меня, а моих дальних предков. Они бы ответили точнее. — Они появились благодаря Петру Великому, Пушкина. Он привез вашего прадеда, дабы тот служил самодержавию вместе со своим родом, — уверенно сказал Бенкендорф, делая акцент на слове «служил». Миронов, Кудрин и Рылеева согласно кивнули, нахмурив брови, больше для антуража, чем от реального возмущения. — Александр Христофорович, — Пушкина закатила глаза, — а ничего, что тот факт, что Пушкины ведут счет рода от десятого века, а Петр Великий привез моего прадеда со стороны матери? Ей-богу, честное слово, еще немного некомпетентности — и я вас по лбу щелкну! Раздались громкие сухие хлопки: Чаадаев аплодировал. А Саша радостно смотрела на него и боялась смотреть на Бенкендорфа, понимая, что допрыгалась. — В эскарпный двор ее, — тихо, но при этом оглушающе сказал Бенкендорф. Миронов лишь вздохнул, но уже шел к ней, дабы схватить. Кудрин же, внимательно смотрящий на Бенкендорфа, опередил его, едва заметно кивнув в сторону начальства. Когда Миронов столкнулся взглядом с Александром Христофоровичем, он понял, что Пушкину надо не выпороть по-настоящему, а припугнуть. Пушкину схватили под руку и за шкирку — Миронов уже знал, как кудрявая затейница умеет выскальзывать из захвата. И потащили в эскарпный двор. — Не надо, Александр Христофорович! Я не буду вас по лбу щелкать! — верещала Пушкина. — Я же пошутила!!! Бенкендорф даже бровью не повел. Он, Рылеева и Чаадаев, ведомый той же Рылеевой, шли следом. Он шел с лицом, высеченным из гранита, поступь была твердой, но бесшумной, поступь бравого генерала и офицера. Бенкендорф успешно игнорировал уничтожающие взгляды Чаадаева. Вот они во дворике. Пушкину поставили на колени. Миронов взял кнут. Замах. Свист. И плеть ударила по земле близ Пушкиной. — Господа, запомните раз и навсегда: от вашей лояльности к самодержавию зависит отношение к вам, — сказал Бенкендорф. Саша съежилась на месте, опустила голову, ее трясло от холода и обиды. Но заплакать она себе не позволит. Она ответит достойно. — Да, господин крокодил, — ответила девушка сдержанно. — Я все запомню. «Каждый бич и каждое железо», — пронеслось в голове. А Чаадаев ничего не сказал, но попытался вытащить кляп от возмущения. — Отлично, господин Миронов, снимите с господина Чаадаева кляп, — Бенкендорф был доволен. Он показал им, кто тут главный, он показал им, что их будет ждать. Он отстоял честь самодержавия. — Госпожа Рылеева, готова ли камера для вольнодумцев? — решил он окончательно припугнуть Пушкину и Чаадаева. Пушкина вскочила из снега, хотя ей не позволяли вставать. — Какая камера, вы что? — пылко затараторила девушка. — Зачем, куда? Мы так больше не будем! Ну, болтать про самодержавие и всякое такое. Чаадаев красноречиво промолчал, увидев на ее лице заметную только ему одному ухмылку. Да не будут, да перестанут, да… после выпадов влаги с небес в середине недели. Но вслух он ничего не сказал, только произнес с возмущением и недоумением: — Какая еще камера?! — Маленькая, — зловеще сказал Миронов. — Без окон, — добавил Кудрин. — С крысами, — закончила Рылеева. Бенкендорф был доволен ими. Сразу поняли, что надо запугать вольнодумцев, и отлично с этим справлялись. Камера на самом деле действительно была маленькая, с небольшим окошком, но крыс не наблюдалось. Пока. Были две нары, стол, стул и голые стены. Планировалось Пушкину и Чаадаева подержать там час-другой, а потом отпустить кого в Лицей, кого в салоны. Оказавшись в камере, Александра Пушкина сначала возмущалась. — Как они смеют?! Без предъявления обвинения, без отчетов?! — Вот-вот, — мрачно отозвался Чаадаев. — Даже не объяснили, где здесь столовая. — Возможно, кому-то из нас стоит пересмотреть свои приоритеты, — вздохнула Саша Пушкина. — Лично я планирую потребовать бумагу и чернила.

***

— Александр Христофорович, когда отпускать сих господ? — спросил Миронов, когда Пушкина и Чаадаев были в камере, а Бенкендорф ушел вместе с жандармами в свой кабинет. — Час. На них никак не реагировать. Приведете в мой кабинет, а потом Чаадаев может идти на все четыре стороны, а Пушкину повезем в Лицей, — сказал ровным тоном Бенкендорф. Тем временем Чаадаев обрадовался, что ему можно говорить, и устроил с Пушкиной дискуссию. О поэзии, о философии. Сначала они нашли друг друга для бесед. Потом горячо поспорили. Потом чуть не вызвали друг друга на дуэль, но… речь зашла о дуэлях. И они охотно проболтали все оставшееся время, забыв, с чего все началось. — Господа вольнодумцы, — прозвучал голос Миронова. — Пройдемте к Александру Христофоровичу. Он открыл дверь камеры и повел по темным коридорам в не менее темный кабинет. Дорога уже была привычна, а потому не особо пугала, отметил про себя Миронов. Кабинет был все таким же мрачным, а его хозяин — очень довольным, будто крокодил, который съел пару крамольников. — Ой, уже на допрос, — Александра живо вскочила с места. — Сейчас нас там будут бить палками, — угрюмо ответил Петр. Поэтому в кабинет Александра Христофоровича они вошли в разных настроениях. Одна — с таким видом, будто ей официально разрешили творить по три безобразья в день, второй — с таким видом, будто отменили Рождество. — Господа, как вы думаете, надолго ли вы здесь задержитесь и чем закончится для вас это? — спросил Бенкендорф, смотря на светящуюся от подозрительного счастья Пушкину и угрюмого Чаадаева. Жандарму хотелось понять настрой вольнодумцев, узнать, достаточно ли они напуганы или их надо еще помучить. Но что-то в их настроении совсем не нравилось. — Здесь — это в камере или в вашем кабинете? — улыбнувшись, уточнила Саша. — С вами интереснее, чем без вас. А вообще я думаю, что нас нельзя держать долго без обвинений на бумаге, без указов и прочей бюрократии. — Я думаю, что на этот раз нас будут долго держать здесь и бить палками, и морить голодом, — уныло ответил Чаадаев, не поднимая глаз, в то время как Пушкина светилась от счастья. — Понятно. Пессимист вы, Петр Яковлевич, — заметил Бенкендорф. — А вот какой урок вы вынесли из вашего нахождения в камере и вообще в крепости? Миронов и Кудрин тем временем тихо спорили о том, пошутит ли Пушкина про крокодила или нет. Все дошло до того, что они поспорили на пятьдесят рублей. — Мы узнали, — Пушкина закатила глаза, — что надо быть тихими, покорными, кланяться всему, что связано с самодержавием, и не называть жандармов крокодилами. Даже если они действительно похожи на крокодильчиков. — Мы узнали, — ухмыльнулся философ, — что жандармы есть хорошие, а есть как вы. Но это так, для общего развития. Бенкендорф на секунду задумался. Миронов протянул торжествующему Кудрину его деньги. — А теперь вы узнаете кое-что еще, — мужчина выдержал паузу. — Этот арест был, так скажем, ненастоящим. Мне нужно было показать вам, к чему приводит вольнодумие. В следующий раз, когда захотите написать или сказать что-то крамольное, вспомните Артемия Волынского или царевича Алексея. Повисла пауза. Саша захлопала глазами, Чаадаев их закатил. — Ой, как здорово, господин кро… господин жандарм! — на радостях Саша завертелась волчком, обняла сначала Кудрина, потом Бенкендорфа — остальные показались ей очень суровыми, а идея на радостях расцеловать Бенкендорфа в обе щеки тоже как-то быстро отпала под скептическим взглядом Чаадаева. — Спасибо, спасибо, спасибо!!! — А то ведь я после последнего ареста не понял, — саркастично изрек Петр Яковлевич. Бенкендорф цокнул языком. Кудрин ухмыльнулся и подавил желание потрепать кудрявую головушку. — Петр Яковлевич, надзор за вами продолжается. А за вами, Александра Сергеевна, пока его не будет. Но еще раз такое будет — и я вам такой надзор устрою! — сурово сказал Бенкендорф. — А нас обнять? — грустно спросили Миронов и Рылеева, игнорируя уничтожающий взгляд Бенкендорфа. — И вас! — девушка обняла обоих и поскакала прочь из кабинета Бенкендорфа, как жизнерадостный котик, которого угостили первосортной рыбой. — Добрая душа, — покачал головой Чаадаев. — Когда окажется под надзором, по-другому заговорит. Что же, до свидания, Александр Христофорович, хотя прощаться нет смысла — через неделю самое большее опять свидимся… И он кивнул жандармам на прощание, прежде чем покинуть крепость. — Ну а вы, Александра Сергеевна, поедете в Лицей. С эскортом. Я с моим отрядом буду вас сопровождать, — сказал Бенкендорф. — Поедем через полчаса. Кудрин, распорядись насчет кареты. Рылеева и Миронов, следите за Пушкиной. Пушкина, сидите смирно, никуда не отходить от господ Рылеевой и Миронова, ничего не трогать, плакать здесь нельзя, смеяться тоже, никаких раздражающих звуков, — отдал приказы Бенкендорф. В карете воцарилась тишина. Пушкина, сидя между двумя жандармами, смотрела в окно, а в голове ее рождались строчки. Зима. Крестьянин, торжествуя, На дровнях обновляет путь… Бенкендорф снисходительно кивал этим стихам. Милые, красивые, успокаивающие. — Госпожа Пушкина, а как вы придумываете стихи? — вдруг спросил Миронов. Он с детства интересовался литературой, но его отец, строгий офицер, говорил, что это чушь, и муштровал сына военным искусством. Работа жандармом раньше казалась ему непосильной каторгой, но потом он открыл для себя, что может посещать литературные салоны, выставки, совмещая приятное с работой, которая оказалась даже интересной. Например, в такие моменты как в крепости или проводя допрос. Александра стала рассказывать. О том, что стихи складываются сами, еще с детства, сколько она себя помнит. Но талант окреп благодаря библиотеке отца и стараниям няни. — Вот, примерно так, — о том, как ей приходит в голову крамола, Пушкина предпочла промолчать. А то еще передумает крокодил и велит развернуть карету. Миронов внимательно слушал, ему очень нравилась поэзия. Помимо него, внимательно слушала и Анна Рылеева. Пока они ехали, она успела набросать три истории: про Сашу и Бенкендорфа, про Сашу, Бенкендорфа и Чаадаева, и про дуэль Бенкендорфа и Чаадаева, которая закончилась тем, что Пушкина крикнула первому, что любит его, а философ сказал, что тайно обожает Рылееву. Анна не показала ничем, что пишет такое, но уши ее предательски покраснели при мысли о мятежном философе. С одной стороны, она должна бороться с ним, с другой — она хотела и счастья семейного. Рылеева любила литературу не меньше. Ее дорогая сестрица, Ксения, много рассказывала ей про стихи, поэтов и прозу. Анна любила с сестрой вечерами читать по ролям Фонвизина, соревнуясь, кто правильнее изобразит персонажа.

***

Наконец они приехали. Александра Пушкина попрощалась со всеми, помахала рукой Бенкендорфу, посоветовала на прощание не щелкать зубами и упрыгала в Лицей. Там ее ждали Иванка и Катя, а еще Виолетта — все взволнованные и радостные. Проблемы Саши закончились, приключения — нет. За этим наблюдали из окна двое. Куницына облегченно выдохнула, когда увидела Пушкину живой и невредимой. Пилецкий же недовольно цокнул языком. — Ничему ее жизнь не учит… — проворчал тот. — Мартын Урбанович, все же хорошо, что она к нам вернулась, — вздохнула Александра Петровна. Пилецкий выразительно покачал головой и безмолвно ушел.